Превращение

— … поэтому хочу предостеречь Парвати. Она защищает скользкую тему, Падма, очень скользкую, — он снял очки и начал методично протирать стёкла, не глядя на меня. — Теперь, когда она стала главным редактором, ей обязательно это припомнят. Я не могу вечно останавливать своих сотрудников, — он грустно пожал плечами и водрузил очки обратно на нос. — Свобода слова!

Парвати действительно слишком погрузилась в дела «Общества». Не проходило и недели, чтобы в очередном издании не появлялась её статья, призывавшая магов «развиваться» и«не останавливаться на достигнутом». То в Шотландии, то на континенте, а то и в мелких лондонских газетёнках, ошалевших от счастья уже потому, что заполучили материал «от П. П.».

Теперь мистер Рейджен недвусмысленно намекал, что на Парвати открыла охоту Скитер — и это было серьёзно.

В тот день я не стала портить сестре праздник. А когда, наконец, решилась на серьёзный разговор, она не стала меня слушать:

— Я справлюсь со Скитер, не волнуйся.

— Послушай, Парвати, ты не обязана рисковать карьерой из-за какой-то прихоти…

— Прихоти? — снова эта смесь гордости и высокомерия, словно ей была известна какая-то высшая, абсолютная истина. — А может быть, моя карьера пошла вверх именно благодаря Локхарту и его методике? Откуда ты знаешь?

— Ты бы не верила в это, если бы не твои… чувства, — возразила я. — Стала бы ты его защищать, если бы знала, например, что он ничего к тебе не испытывает?

Она потупилась, и целую секунду меня грызла совесть, что я опять надавила сестре на больное место. А потом я увидела, что она улыбается:

— А вот этого мы уже не узнаем! — радостно взвизгнула Парвати и бросилась меня целовать.

— Так вы…?

— Да!

— И как?

— А ты как думаешь?

Теперь мы визжали от восторга в два голоса, словно школьницы, и прыгали по кухне, взявшись за руки. Если бы кто-то раньше сказал, что я буду радоваться, узнав, что моя сестра встречается с Гилдероем Локхартом, я бы не поверила. Но веселье Парвати было заразительно. Даже самое невозможное казалось близким и простым. Акционеры недовольны политикой журнала? Переживём! Скитер готовит разоблачительную статью? Прорвёмся! Главное, чтобы Парвати была счастлива, а остальное приложится.

И прорвались. Полредакции смотрели на меня волками-оборотнями, Скитер перестала здороваться навсегда: Парвати подала на неё в суд за клевету и выиграла! Заседание было публичным и, пожалуй, самым популярным гражданским процессом последнего времени. Репутация «неуязвимой Скитер» разлетелась на куски. Я гордилась сестрой, и когда при мне её хвалили, высокомерно приподнимала подбородок с тем же ощущением сопричастности, с каким Парвати говорила о Локхарте.

А сам он процветал, открывая филиалы «Общества саморазвития» то там, то здесь. Часто был в разъездах, но всякий раз писал Парвати, иногда по нескольку раз в день. Он называл её«Музой» и никогда по имени, а она его — по имени и никогда«особыми прозвищами». Мне это казалось пафосным, но вполне милым. Впрочем, кто меня спрашивал?

Когда я первый раз забеспокоилась? После того, как она к нему переехала? Нет, чуть раньше, когда Парвати всё-таки вытащила меня на одно из собраний «Общества»: мой дружелюбный нейтралитет её уже не устраивал, и она хотела убедить меня до конца. Убедила. В обратном.

А ведь я почти научилась верить в «преобразившегося Локхарта»: такого, каким он выглядел в её статьях. В реальности было душноватое помещение, хихикающие женщины, мрачновато-неуверенные мужчины и стулья, расставленные кругом, словно мы собирались вызывать духов. И, конечно же, сам «учитель и гуру», Гилдерой Локхарт. Могу ли я сказать, что он не изменился совсем? Нет, конечно. Он стал старше, вальяжнее и демократичнее. Позволял называть себя по имени, научился рассказывать смешные шутки, посвятил первые пять минут рассказу не о себе, а о своём учителе — том самом маге, который помог Локхарту выздороветь.

Говорил он гладко и — как тогда казалось — какие-то мудрые вещи. Я, поддавшись общему порыву, даже записала кое-что себе в блокнот. Чтобы в перерыве обнаружить там ворох банальностей вроде «доверяй себе», «следуй своим желаниям» и«не позволяй ограничить свою свободу». Но окружающие были явно в восторге… Почему? Мне казалось, это какой-то сон, одновременно сюрреалистичный и скучный.

Моментом истины стала попытка Локхарта «поговорить по душам»: на одном из перерывов все — даже Парвати — ушли есть, а я осталась в комнате, читая сборник логических задачек. Он оказался в сумке случайно, но после двух часов болтовни ни о чём я даже обрадовалась, что со мной учебник по математике, а не какой-нибудь любовный роман.

Почему-то врезалось в память, как Локхарт подошёл и положил руку на спинку моего стула. От руки исходил жар, и это было неприятно. У самовлюблённых людей всегда горячие руки. Не тёплые и сухие, нет: горячие и чуть-чуть потные.