Превращение

Если прикоснуться голой кожей, то потом остаётся раздражение, словно от слабой кислоты.

Он долго молчал, потом заговорил, сделав вид, что с трудом вспомнил моё имя (бейджик от платья я так и не отколола). Мешая фальшивую сердечность со скрытой агрессией, заявил, что моё присутствие «тормозит процесс», его беспокоят «мои отношения с группой» и он видит«тревожный симптом» в том, что я осталась, когда они ушли есть.

— Я не голодна.

Он снисходительно улыбнулся:

— Вы же понимаете, что дело не в этом.

— Вы говорите, что надо «слушаться своих желаний»? Я и слушаюсь. Я не социальный человек.

— Иногда чтобы что-то отвергнуть, надо хотя бы попробовать, Падма…

Он напустил на себя всепонимающий вид, которого устыдился бы даже покойный Дамблдор. Словно знал обо мне нечто «эдакое» и сейчас мягко намекал, то ли шантажируя, то ли давая последний шанс исправиться. Почти попал. Но только почти.

— То есть чтобы стать свободным, надо побыть рабом?

Я надеялась его задеть — и задела, но он быстро вернул себе невозмутимый вид. А потом широко усмехнулся:

— Возможно, Падма, когда-нибудь вы посмотрите на это по-другому.

И вышел. Фраза прозвучала как угроза. А от белозубой усмешки Локхарта мне и вовсе стало не по себе. Было в ней что-то… волчье, агрессивное, безжалостное. От Гарри я знала, что Локхарт — трус и шарлатан, но в этой улыбке фальши не было: только искренняя ненависть. «Просто показалось», — подумала я и не поверила себе.

Спустя месяц Парвати переехала к Локхарту. Я осталась одна, сначала скучала, потом привыкла и всё реже вызывала сестру через каминную сеть. В конце концов, Парвати говорила со мной со страниц журналов и газет чаще и больше, чем мы общались, живя под одной крышей. «Так и взрослеют люди».

А у меня был Дин. Наши отношения начались с молчания — усталого молчания двух людей, совершавших по сорок аппараций в сутки. С чая — слишком крепкого — и долгих, долгих взглядов друг на друга, от которых рано или поздно смущаешься. Кажется, так вышло, что я поцеловала его первой. Но потом были и романтические прогулки, и ужины при свечах, и всё то, чего обычно хотят женщины и игнорируют мужчины. В моём случае, значение придавал Дин, а игнорировала я. Хотя нет, вру, мне было ужасно приятно.

Мы собирались в театр, когда камин полыхнул зелёным и я увидела в обрамлении языков пламени яростно-несчастное лицо сестры.

— Падма, я так больше не могу! Он мне изменяет, я точно знаю, — с места начала она.

Кто «он» догадаться было несложно.

Я втащила её в комнату полностью и усадила на стул. Так и не замеченный сестрой Дин тактично исчез, и мы остались вдвоём. Что я почувствовала, вглядываясь в зарёванное лицо Парвати? Облегчение. Произошло то, чего я подспудно ждала всё это время, с тех самых пор, как увидела усмешку Локхарта и поняла, что он ни капли не изменился.

Я постелила сестре в её прежней спальне. Мы договорились, что на следующий день она съездит за вещами и больше никогда не покажется у него дома и не заговорит с ним. Однако, придя домой следующим вечером, я Парвати не обнаружила. Локхарт! Первым порывом было поднять на уши Аврорат и с помощью авроров взять дом штурмом, но для начала я решила ограничиться вызовом по каминной связи.

В доме Локхарта мне ответила Парвати: снова весёлая, щебечущая, что «тревога оказалась ложной» и«Гилдерой всё объяснил».

— А как же то, что ты говорила вчера?

— Это несерьёзно.

— Это выглядело ещё как серьёзно, Парвати!

— Значит, я ошиблась… Падма, ну ты же рада за меня, правда?

— Правда… — прошептала я и отключила камин.

Я снова на неё разозлилась. Вспомнила, как выпроводила Дина, ничего ему не сказав, как чуть не попала в расщеп при аппарации, потому что весь день клевала носом после бессонной ночи. И всё из-за «ложной тревоги»? Драккл! Рада ли я? Да как-то не очень. Если честно, мне было глубоко всё равно, что Парвати воссоединилась со «своим Гилдероем». Разве что жаль душевных сил, потраченных на пшик.

Но Дин сразу заявил, что всё понимает. Отпустил реплику, что, мол, Парвати всегда была немного взбалмошной, и только тогда я вспомнила, что они были однокурсниками.

— Так ты её помнишь?

— Её было невозможно не запомнить, — как-то грустно отозвался он, а я неожиданно почувствовала укол ревности.

Притянула к себе и поцеловала. И подумала, что теперь вряд ли прогнала бы Дина, чтобы остаться с сестрой, скорее наоборот. «Так и взрослеют люди».

Кстати, именно Дин первым забил тревогу. Прошло уже довольно много времени с того разговора, но я не искала встреч с Парвати, а она — со мной. Если честно, жить без неё было гораздо спокойнее. Мы с Дином собирались пожениться, иными словами, один из нас должен был уволиться из «Пророка». Дин решил перейти в «Ведьмополитен», что означало переговоры с отделом фотографии…