Превращение

Услышав очередное «ничего», я не выдержала и ушла колдовать. Слезы должно было хватить на чёткое воспоминание, хотя бы на несколько эпизодов. Тщательно собрав в колбу серебристый дымок, заклубившийся над батистовой поверхностью, я закупорила сосуд пробкой поплотнее и встряхнула. Сначала я хотела посмотреть воспоминание сразу, но что-то меня удержало. «В конце концов, это её личное дело», — подумала я и задвинула колбу в самый дальний угол секретера.

Несмотря на события последних месяцев, Парвати дали премию «за вклад в журналистику» и назвали редактором года. Я помолвилась с Дином. Жизнь продолжалась — по крайней мере, мы все делали вид, что это так.

Сестра менялась на глазах, срывая маски «хорошей девочки» одну за другой в такт листам календаря. На Хэллоуин Парвати закурила. На Рождество я впервые заметила её со стаканом огневиски. На День святого Валентина я нечаянно застала её целующейся с девушкой (кажется, это была стажёрка из отдела маркетинга).

Первого марта у Локхарта закрыли студию в Эдинбурге. Пятого он снова пришёл к ней, скулил на пороге и молил его впустить. Она не впустила. И отказалась говорить через камин.

Для Парвати говорить означало любить, дружить, прощать и подкалывать. Она была болтлива, потому что отходчива. Но тогда её губы сжались в тонкую полоску, словно створки дверей, закрытых изнутри на засов. Для Локхарта у неё не осталось слов, и меня это пугало: я ещё ни разу не видела, чтобы сестра не захотела кого-то простить.

Восьмого марта, входя в дом, я столкнулась с молодым человеком явно стриптизёрской внешности, поспешно покидавшим особняк. Сестру я нашла, как обычно, в кабинете с очередной бутылкой огневиски. На мой недоумённый вопрос Парвати только презрительно хмыкнула:

— Всё верно, а что здесь такого? Подумай, это так глупо: искать мужчину, выслеживать, завоёвывать. Всё равно, что ходить на охоту: по колено в грязи, мокрая от пота, полдня выслеживаешь утку, чтобы потом — ба-бах! — она изобразила выстрел и едва не потеряла равновесие, завалившись на диван. — Приходишь домой, ощипываешь тщедушное тельце на один укус, до отказа нафаршированное дробью. И говоришь себе: «Посмотрите на меня, я гордая женщина-охотник, сама добыла это, прошу любить и жаловать». Или, — она дотянулась до графина с виски и снова наполнила стакан, — приходишь в магазин. Чисто, светло, выбираешь тушку жирного гуся — и порядок! Заплати — и лети!

Она провела пальцем по ободку стакана и вздохнула:

— Кстати, плюс продажных мужчин в том, что они не строят из себя хозяев. Они услужливы и бе-зо-пас-ны… — сестра помолчала, вглядываясь в тёмную жидкость на дне стакана. А потом резко повысила голос: — Кстати, сегодня день всех европейских феминисток, Падма! Так что я просто праздную равноправие полов, да… я просто праздную.

Она пила и курила, работала, как никогда раньше, но при этом механически, словно автомат. Только однажды я увидела в её глазах отблеск прежнего энтузиазма, но этот единственный раз мне не понравился:

… Парвати сидела за столом в клубах голубоватого сигаретного дыма. С одной стороны громоздилась растрёпанная стопка исписанных листков. Время от времени она что-то яростно правила в них красными чернилами, а затем снова возвращалась к печатной машинке.

— Что редактируешь?

— Статью о самоубийствах и самоубийцах, — она принуждённо рассмеялась. — Я понимаю, это скорее для твоей колонки, но…

Она всплеснула руками и углубилась в текст, словно это был увлекательный остросюжетный роман. Мне не понравилась её увлечённость, ведь Парвати всегда требовала от окружающих «позитивного мышления» и старалась даже не соприкасаться с такими темами. Я присела на край стола и попыталась заглянуть ей в глаза:

— У тебя не было возможности отказаться?

Она не подняла на меня взгляд, наоборот: потупилась так, что я видела только её подрагивавшие ресницы.

— Отчего же? — она неопределённо хмыкнула и с грохотом перевела каретку. — Боишься, что я не справлюсь?

— Нет, — поспешно отступила я, моля провидение, чтобы Парвати не слишком обиделась.

— Вот и замечательно, — подвела итог она.

Повисла пауза, только кнопки машинки со звоном возвращались на свои места, оставив на бумаге чёрный оттиск. Я уже собиралась уйти, как вдруг сестра прекратила печатать и посмотрела куда-то вдаль, за окно:

— Знаешь, что меня останавливает? — прошептала она и невесело ухмыльнулась, растягивая слова: — Тщеславие. Его проклятое тщеславие. Что бы я ни написала в записке, он будет думать, что это из-за него.

Сестра не назвала свою работу, друзей. Не назвала папу. Не вспомнила про меня. Но я подавила и грусть, и ревность, и гордость, довольная уже той маленькой зацепкой, которую мне дала Парвати: тщеславие Гилдероя Локхарта было единственным, в чём на него можно было смело рассчитывать.