Фандом: Гарри Поттер. Он называл её «Музой» и никогда по имени, а она его — по имени и никогда«особыми прозвищами».
Добавить в моё избранное
30 мин, 32 сек 12468
В тот же день я решила, наконец, выяснить, что так сильно изменило сестру. Серебристая субстанция расползлась по думосбросу затаившейся медузой. Вязкая и тяжёлая, она словно не хотела, чтобы её смотрели. Я рефлекторно задержала дыхание и окунулась в воспоминания Парвати:
— Что значит «больше не появляться на собраниях», Гилдерой?
— Муза, прошу тебя, — он досадливо передёрнул плечами, словно чиновник, которого внезапно спросили, исправно ли он платит налоги. — Для меня крайне важны новые впечатления…
— И что?
— Муза, — он подошёл и обнял её за плечи, — ты же знаешь, я человек скромный. Всё, чего я хочу, — это овации. Или рукоплескания. В крайнем случае, согласен на аплодисменты…
Он усмехнулся — заискивающе и немного беспомощно, явно надеясь, что его шутка заставит Парвати хотя бы чуть-чуть улыбнуться. Но она только нахмурилась ещё сильнее и сложила руки на груди.
— … Одним словом, мне необходимо восхищение. Я не могу ежедневно выходить к людям, бороться с их упрямством, с драккловым штампованным мышлением, если не вижу отдачи!
— Да-да, я тебя понимаю, — перебила его Парвати, — но при чём здесь я? Я что, тобой не восхищаюсь?
Он вздохнул и опустил взгляд:
— Муза, будем откровенны: ученики тебя боятся.
— Что? — Парвати едва не расхохоталась. — Гилдерой, что за ерунда?! Зачем им меня бояться? Я веду йогу у многих из них, и мы прекрасно ладим.
— Да, но ты для них авторитет, понимаешь? Они не могут до конца раскрыться в твоём присутствии, им кажется, что они говорят что-то глупое… или скучное, — Локхарт снова закатил глаза, а потом посмотрел на неё в упор и быстро добавил: — И потом, они все знают о нас.
— Раньше тебя это не волновало.
— Раньше мы не афишировали это.
— Ну да, и все эти девчонки на тебя вешались… — проворчала Парвати. — Ты это хочешь сказать? Я мешаю им флиртовать с тобой, да?
— Я говорю этим людям о свободе, Муза. Будет логичнее, если при этом я не буду бряцать оковами, ты так не считаешь? — пожал плечами Локхарт. — В конце концов, я же не изменяю тебе. Это просто разговоры.
Он состроил просительное выражение лица и взял её руки в свои:
— Муза, ну пожалуйста…
— Если я что-то узнаю, Гилдерой. Просто если…
…
Парвати распахнула дверь в подсобку и едва не столкнулась с растрёпанной черноволосой ведьмой, поспешно оправлявшей на себе одежду. Локхарт стоял чуть поодаль. В его глазах отразился огонёк Люмоса, засвеченного Парвати, как отражаются фары в зрачках животных, застигнутых врасплох на ночной трассе.
— Муза, я всё тебе объясню!
…
Та же картина, только у этой ведьмы светлые волосы и нагло-безмятежное лицо без следа смущения.
…
Утро. Класс йоги. Незнакомая рыжая голова, подстриженная «ёжиком». Локхарт заламывает руки и, кажется, пытается опуститься перед Парвати на колени:
— Я тебе всё объясню!
…
Снова, снова, снова.
…
— Признайся, признайся, драккл тебя дери! Ты был с ней! — голос Парвати перешёл на визг.
Она на секунду отвлеклась, и Локхарт сразу же направил на неё волшебную палочку:
— Обливиейт!
…
— Не приближайся ко мне, видеть тебя не хочу! Пошёл ты вместе со своим кружком нимфоманок!
— Послушай!
— Не желаю ничего слушать. Я всё расскажу. Всё! Когда газеты узнают, что за «развитие» ты предлагаешь, твоей репутации придёт конец, слышишь? Конец!
Он дал ей пощёчину. Со всей силы, так, что перстень на среднем пальце его руки поцарапал ей щёку и разорвал губу. Она упала навзничь.
— Ты не знаешь, с кем связалась! — прошипел Локхарт, глядя сверху вниз на Парвати, прижимавшую руку к окровавленной щеке. — Только попробуй…
— Это ты не знаешь, с кем связался! — в глазах Парвати горела ярость. — Не волнуйся, об этом газеты узнают в первую очередь!
— Обливиейт!
…
Белые пальцы, вцепившиеся в чёрные волосы. Глаза, закатившиеся настолько, что видны одни белки. Рука с тяжёлым золотым перстнем на среднем пальце крепко закрывает рот.
— Я не позволю тебе уйти. Я не позволю тебе бросить меня, слышишь, дрянь ты этакая? — зло прошептал Локхарт ей на ухо.
Его обнажённое тело, безупречное, как у греческой статуи, белело в неверном освещении ночника, вжимаясь в тело Парвати. Толчок. Ещё толчок. Её ресницы слиплись от слёз, заливавших лицо. С каждым толчком перстень с металлическим стуком ударялся о её зубы.
Но вот всё закончилось, и его хватка ослабла.
— Ненавижу… — прохрипела Парвати.
В ответ раздалось уже привычное:
— Обливиейт.
…
Я вынырнула из думосброса, хватая ртом воздух, и никак не могла отдышаться. По лицу катился не то пот, не то слёзы, сердце стучало как сумасшедшее.
— Что значит «больше не появляться на собраниях», Гилдерой?
— Муза, прошу тебя, — он досадливо передёрнул плечами, словно чиновник, которого внезапно спросили, исправно ли он платит налоги. — Для меня крайне важны новые впечатления…
— И что?
— Муза, — он подошёл и обнял её за плечи, — ты же знаешь, я человек скромный. Всё, чего я хочу, — это овации. Или рукоплескания. В крайнем случае, согласен на аплодисменты…
Он усмехнулся — заискивающе и немного беспомощно, явно надеясь, что его шутка заставит Парвати хотя бы чуть-чуть улыбнуться. Но она только нахмурилась ещё сильнее и сложила руки на груди.
— … Одним словом, мне необходимо восхищение. Я не могу ежедневно выходить к людям, бороться с их упрямством, с драккловым штампованным мышлением, если не вижу отдачи!
— Да-да, я тебя понимаю, — перебила его Парвати, — но при чём здесь я? Я что, тобой не восхищаюсь?
Он вздохнул и опустил взгляд:
— Муза, будем откровенны: ученики тебя боятся.
— Что? — Парвати едва не расхохоталась. — Гилдерой, что за ерунда?! Зачем им меня бояться? Я веду йогу у многих из них, и мы прекрасно ладим.
— Да, но ты для них авторитет, понимаешь? Они не могут до конца раскрыться в твоём присутствии, им кажется, что они говорят что-то глупое… или скучное, — Локхарт снова закатил глаза, а потом посмотрел на неё в упор и быстро добавил: — И потом, они все знают о нас.
— Раньше тебя это не волновало.
— Раньше мы не афишировали это.
— Ну да, и все эти девчонки на тебя вешались… — проворчала Парвати. — Ты это хочешь сказать? Я мешаю им флиртовать с тобой, да?
— Я говорю этим людям о свободе, Муза. Будет логичнее, если при этом я не буду бряцать оковами, ты так не считаешь? — пожал плечами Локхарт. — В конце концов, я же не изменяю тебе. Это просто разговоры.
Он состроил просительное выражение лица и взял её руки в свои:
— Муза, ну пожалуйста…
— Если я что-то узнаю, Гилдерой. Просто если…
…
Парвати распахнула дверь в подсобку и едва не столкнулась с растрёпанной черноволосой ведьмой, поспешно оправлявшей на себе одежду. Локхарт стоял чуть поодаль. В его глазах отразился огонёк Люмоса, засвеченного Парвати, как отражаются фары в зрачках животных, застигнутых врасплох на ночной трассе.
— Муза, я всё тебе объясню!
…
Та же картина, только у этой ведьмы светлые волосы и нагло-безмятежное лицо без следа смущения.
…
Утро. Класс йоги. Незнакомая рыжая голова, подстриженная «ёжиком». Локхарт заламывает руки и, кажется, пытается опуститься перед Парвати на колени:
— Я тебе всё объясню!
…
Снова, снова, снова.
…
— Признайся, признайся, драккл тебя дери! Ты был с ней! — голос Парвати перешёл на визг.
Она на секунду отвлеклась, и Локхарт сразу же направил на неё волшебную палочку:
— Обливиейт!
…
— Не приближайся ко мне, видеть тебя не хочу! Пошёл ты вместе со своим кружком нимфоманок!
— Послушай!
— Не желаю ничего слушать. Я всё расскажу. Всё! Когда газеты узнают, что за «развитие» ты предлагаешь, твоей репутации придёт конец, слышишь? Конец!
Он дал ей пощёчину. Со всей силы, так, что перстень на среднем пальце его руки поцарапал ей щёку и разорвал губу. Она упала навзничь.
— Ты не знаешь, с кем связалась! — прошипел Локхарт, глядя сверху вниз на Парвати, прижимавшую руку к окровавленной щеке. — Только попробуй…
— Это ты не знаешь, с кем связался! — в глазах Парвати горела ярость. — Не волнуйся, об этом газеты узнают в первую очередь!
— Обливиейт!
…
Белые пальцы, вцепившиеся в чёрные волосы. Глаза, закатившиеся настолько, что видны одни белки. Рука с тяжёлым золотым перстнем на среднем пальце крепко закрывает рот.
— Я не позволю тебе уйти. Я не позволю тебе бросить меня, слышишь, дрянь ты этакая? — зло прошептал Локхарт ей на ухо.
Его обнажённое тело, безупречное, как у греческой статуи, белело в неверном освещении ночника, вжимаясь в тело Парвати. Толчок. Ещё толчок. Её ресницы слиплись от слёз, заливавших лицо. С каждым толчком перстень с металлическим стуком ударялся о её зубы.
Но вот всё закончилось, и его хватка ослабла.
— Ненавижу… — прохрипела Парвати.
В ответ раздалось уже привычное:
— Обливиейт.
…
Я вынырнула из думосброса, хватая ртом воздух, и никак не могла отдышаться. По лицу катился не то пот, не то слёзы, сердце стучало как сумасшедшее.
Страница 8 из 9
