Поплавок

— Как и задохнуться в петле… Если позвонки целы.

А вот теперь спина под ладонью дрогнула, и тут он испугался, потому что внезапно до него полностью дошло, о чем говорил Беллами, и что он сам только что так легко сказал. Он ухватился за каменное плечо, силой заставил перевернуться на спину, отвел прижатые к лицу ладони, несколько секунд смотрел в побелевшее лицо с крепко зажмуренными глазами, и вдруг понял, что влага на этих ресницах вовсе не из реки. Вот черт!

— Я идиот, Белл, прости меня, я не подумал, я не хотел, пожалуйста!

Он выпалил все это на одном дыхании и, повинуясь прорвавшейся волне то ли вины, то ли нежности, то ли страха, то ли всего вместе вперемешку, склонился к этому белому лицу и поцеловал сжатые губы. Целовал так, чтобы они смягчились, чтобы впустили его, чтобы он смог хоть так донести раздирающие его чувства, чтобы Белл оттаял, перестал думать о страшном — он же и правда решил, что Мёрфи утонул, а что еще он мог подумать? А он еще, как идиот, про петли вспомнил, хотя знал же, что это открытая рана до сих пор…

Губы под его напором расслабились, приоткрылись, и вдруг Белл словно ожил, обхватил Мёрфи руками, приподнялся, перевернул их обоих, перехватил инициативу, и уже не Мёрфи целовал его, пытаясь расшевелить, а Белл врывался в его рот языком, дыханием, стоном, и руки его то сжимали до боли, то нежно ласкали все, до чего дотягивались, как только что его обтекала струящаяся вода.

— Это я идиот, это всегда я, — вдруг невнятно проговорил Белл, задыхаясь, — я никогда не могу вовремя остановиться…

— Не вздумай только останавливаться сейчас, — отозвался он, тоже едва переводя дыхание, и Белл тихонько словно всхлипнул, но сделать Мёрфи ничего не успел, потому что тот скользнул рукой вниз, невесомо касаясь его живота, бедер, накрывая сжавшейся ладонью моментально потяжелевший член. Пока Мёрфи отходил от первого же собственного заполошного вздоха-вскрика, Белл, с вернувшейся к нему уверенностью в каждом движении, коснулся губами его шеи.

Он ненавидел, когда к его шее притрагивались, будь то Эбби во время врачебного осмотра или Эмори во время секса. Его горлу в свое время досталось чуть более чем достаточно от всех любителей с Мёрфи поконфликтовать. У него сложилось впечатление, что то ли у людей вокруг фиксация на удушении, то ли именно его шея обладает непонятной притягательностью для любого, кто хочет его убить. А может, ему это казалось, потому что у самого фиксация произошла после того неудавшегося линчевания.

Но когда его касались пальцы или губы Беллами, внутри словно отключались все запасы инстинкта самосохранения, все засовы снимались, все запреты ликвидировались, все страхи испарялись, оставалось только желание самому влезть в петлю из рук Белла и самому подставить ему горло — пусть хоть зубами грызет. От одной мысли, что вот это нежное, щекочущее кожу и ласкающее как будто каждый нерв, — это его язык, пробующий шею Мёрфи на вкус, — он мог кончить, если бы оно продолжалось еще парой секунд дольше. А Белл всегда останавливался раньше, но больше от него ничего и не требовалось, Мёрфи был готов на все, и это «все» обычно не заставляло себя ждать.

А сейчас Белл зацеловывал каждый сантиметр его шеи, словно задался целью довести его до оргазма именно этим. И ведь почти получилось, но в последний момент он скользнул вниз, прокладывая дорожку языком и губами — по груди, животу, ниже, ниже… После того первого раза они никогда к этому не возвращались. Мёрфи каждый раз мягко возражал против таких ласк, а Белл не требовал объяснений. Объяснить Мёрфи и не смог бы, потому что было только одно, что он скрывал, — то, что он знал о прошлом Белла, то, что узнал против его воли, из горячечного бреда. Там, в том прошлом, на Ковчеге, именно этим скотина-охранник шантажировал, унижал, издевался над Беллом, и Мёрфи не мог позволить своему солнечному мальчику снова испытать эти ощущения, не хотел, чтобы тень того кошмара коснулась их постели. И не мог сказать это словами, потому что Беллами вряд ли обрадовался бы раскрытию своей мрачной тайны.

Как бы то ни было, до сих пор слов Мёрфи «не надо» было достаточно. Но он все же допустил одну ошибку. Позволил себе тогда, в первый раз, кончить. Не смог оттолкнуть, не сумел остановить и остановиться, не хватило силы воли. И Белл знал, что ему безумно понравилось. И не забыл этого.

— Джонни, — вдруг позвал его томно-бархатистый, полный желания голос, вырывая из скомканного облака спутанных противоречивых мыслей и чувств.

Белл никогда раньше так его не называл, это было совсем новое. Так звала мама. Очень, очень давно. А звучало оно сейчас совсем по-новому. Так, что хотелось забыть обо всем, наплевать на все, и покориться этому голосу, этим рукам, поддаться этим губам, пустить все на бесконтрольный самотек — как тогда, в первый раз.

— Я знаю, что ты этого хочешь не меньше, чем я, — Господи, да он сейчас от одной этой вибрации низкого, завораживающего голоса на его коже кончит, еще пара фраз, и не понадобится больше ничего…