Последние гастроли

Хотя ситуация не располагала к юмору, мне пришла в голову мысль, что некоторые из них могли вполне решить, а не собрались ли они тут, чтобы опознать своего бывшего коллегу, Густава Сигерсона?

— Господа, я собрал вас, — начал Хопкинс, — чтобы сообщить тяжёлое известие. Синьор Чезаре Грацци был найден сегодня мёртвым в своём номере… В ходе…

Но он не смог закончить фразу. Поднялся гул возмущённых голосов. Когда мы с Холмсом были в Италии, я удивлялся порой, наблюдая споры или перепалку местных жителей, — как они вообще слышат друг друга в таком шуме?

Хопкинс поднял руку, призывая к молчанию.

Сработала профессиональная привычка — музыканты притихли. Инспектор повторил своё сообщение, добавив к нему просьбу рассказать полиции всё, что может помочь в расследовании предполагаемого несчастного случая.

Инспектор представил и нас с Холмсом. Это вызвало новую бурю возгласов — на этот раз удивлённых. Но я заметил, что кое-кто воспрянул духом. Холмс был для них всё же не чужой, а значит, они могли рассчитывать на поддержку и надеялись, что их не бросят на произвол судьбы. По словам инспектора, дознание должно было состояться в ближайшие дни, — для оркестрантов пришлось пояснить, что это означает. Пока же Хопкинс просил проявить терпение и не препятствовать работе полицейских.

Холмс на минуту отвёл его в сторонку, ещё раз повторил своё приглашение и договорился, какие именно вопросы должен задать Хопкинс. Другой бы инспектор или возразил, или стал бы с подозрением интересоваться, а зачем это надо Холмсу. Но Хопкинс настолько ему доверял (о чём ни разу не пожалел, кстати), что только кивнул и принял к сведению.

Когда мы вернулись на Бейкер-стрит, нас уже ждал Джонсон. Холмс успел отправить ему записку, пока Хопкинс собирал оркестрантов. Миссис Хадсон благоразумно оставила его коротать время на стуле в прихожей.

— Вы давно тут? — спросил Холмс.

— Да минут двадцать, сэр.

Шинвел был упитан и грузен и немного оправдывал своё прозвище Хрюша.

— Идёмте.

Мы поднялись к нам в гостиную. Джонсон усмехнулся, когда увидел оставшийся с утра хаос.

— Садитесь, — мой друг указал на кресло.

Он взял ставшую роковой газету и протянул Джонсону, сложив её так, чтобы видна была интересовавшая нас заметка.

— И что же, сэр?

— Заметку вы можете не читать. Это мерзость. Но меня интересует Вайпер, то есть Джефри Ворлон: где бывает, как проводит время, слабости, грехи, пороки. И всё, что удастся выяснить про эту статью. У меня есть основания полагать, что ему этот пасквиль заказали.

Достав очки, которые делали этого бывшего каторжника с четырьмя отсидками похожим на почтенного торговца, Джонсон всё-таки прочитал заметку и спросил:

— А сам-то господин, о котором пишут, чего думает?

— Он мёртв, — ответил Холмс.

Джонсон ругнулся себе под нос.

— Никак руки наложил на себя, бедолага?

— Возможно, — ответил мой друг.

— Дело ясное, сэр. Так значит пока только повыяснять? А всё остальное потом? — уточнил Шинвел.

Холмс кивнул.

— Вы бы, сэр, отрядили мне в помощь своих мальцов. С ними получится быстрее.

— Хорошо. Подождите.

Холмс вышел из гостиной и закрыл дверь.

— Расстроился человек, — покачал головой Хрюша Шинвел, пряча очки в карман. — Никак покойного хорошо знал, а, доктор?

— Покойный — друг мистера Холмса.

— Ах, батюшки. Ай-ай-ай, — наш осведомитель скорбно покачал головой.

Трудно сказать, что он думал на самом деле. Холмсу он был предан, и это сомнения не вызывало. Джонсону нравилось изображать из себя такого толстячка-балагура или доброго дядюшку. Медведи в зоопарке тоже обычно вызывают умиление, но чуть зазеваешься, могут и руку откусить.

Через некоторое время Холмс вернулся с чумазым мальчишкой, по виду (и по запаху) — уличным чистильщиком обуви.

— Отведёшь этого господина к Бобу. Тот соберёт остальных, и вы получите задание.

— Ага. Ой. Есть, сэр!

У нашего нерегулярного отряда уже давно сменился предводитель: вместо выбывшего по возрасту Уиггинса, мальчишками командовал теперь Боб Скотт. Договорившись с Джонсоном по поводу оплаты, Холмс проводил его и юного чистильщика до двери.

Мы остались одни. Я посмотрел на моего друга. Вид у него был бледный и измученный.

— Мой дорогой, пока мы ждём Хопкинса, я просто настаиваю, чтобы вы хотя бы выпили чаю.

Он молча кивнул, а потом нерешительно приобнял меня. Эта нерешительность больно царапнула сердце: Холмс нуждался в утешении, но, памятуя о моей вчерашней ревности, не решался о нём попросить.

Я повернулся к нему и обнял за плечи. Погладил по волосам ласково, как ребёнка. Я уже стыдился своей ревности, вставшей между нами теперь.

— Простите, — шепнул я Холмсу, — простите меня.