Последние гастроли

Дорогой мой, мне так жаль вашего друга. Мы просто обязаны найти мерзавца, сделавшего с ним такое. Какой безбожной тварью нужно быть!

Он крепко обнял меня, продолжая тревожить своей молчаливостью.

— Ну, всё, всё, — я поцеловал его в лоб.

Потом я сходил и попросил миссис Хадсон о чае для нас. Она заметила, что Холмс немного не в себе, и я коротко обрисовал ей ситуацию.

— Так жалко! Такой милый человек, и совсем ведь молодой! — причитала наша хозяйка.

Впрочем, я знал, что миссис Хадсон при Холмсе не будет упоминать Грацци и навязчиво выражать свои соболезнования. И верно. Я поднялся к Холмсу, занявшему пост у окна и нетерпеливо высматривавшего Хопкинса. Миссис Хадсон молча накрыла на стол к чаю, ничем не потревожив своего расстроенного постояльца.

— Будьте хорошим мальчиком, мой дорогой, — сказал я наставительно, беря Холмса под руку и отводя к столу. — Хоть немного, но поешьте и выпейте чаю.

Он послушно съел пару сэндвичей и осушил чашку. Настолько покладисто, что я даже стал нервничать.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я, доставая часы и берясь за запястье совершенно безвольной руки.

— Что-то меня клонит в сон, — пожаловался Холмс.

— Так прилягте, — сказал я тихо. — Когда придёт инспектор, я вас разбужу. Даже минут тридцать крепкого сна — это уже облегчение.

Когда мой друг вытянулся на диване, я присел рядом на стуле.

— А теперь закрывайте глаза, — я положил ладонь ему на лоб, а он взял мою руку и потёрся о ладонь щекой. — Всё начнётся только завтра, а сегодня вам нужно поберечь силы.

— Там слишком мало, за что можно зацепиться, — прошептал Холмс.

— Ничего, думаю, что Хопкинс принесёт хоть какие-нибудь ценные сведения.

— Кажется вообще, что тот человек… он действо… вал…

Я улыбнулся. Холмс уснул очень быстро, подложив под щёку мою ладонь — он любил так делать иногда. Но я осторожно её высвободил, ещё раз поцеловал моего дорогого друга и пересел в кресло в ожидании визитёра.

Шерлок Холмс

Проснулся я так же внезапно, как уснул, и услышал два тихих голоса.

Я сел на диване и прижал пальцы к глазам, просыпаясь окончательно.

— Хопкинс, — пробормотал я, — добрый вечер.

— Добрый вечер, сэр, — улыбнулся инспектор, отсалютовав мне чашкой с чаем.

— Уотсон, что же вы меня сразу не разбудили?

— Да я только что пришёл, мистер Холмс, — заступился за доктора Хопкинс, — вот только пару глотков чая и успел сделать.

Мой дорогой Уотсон решил устроить мне сегодня терапию чаем, видимо, но сейчас чашка крепкого свежезаваренного напитка — это было то, что нужно.

— Спасибо, — я принял чашку из его рук, незаметно погладив пальцем тыльную сторону его ладони. — Какие новости, инспектор? — обратился я к Хопкинсу.

— Ну, что, мистер Холмс, — тот полез за блокнотом в карман пиджака, — музыканты, в принципе, подтвердили ваши и доктора слова. Мистер Грацци тяжело болел. Насчёт морфия, правда, никто не мог сказать что-то определённое, но не думаю, что покойный вообще кого-то посвящал в это. — Хопкинс заглянул в свои пометки. — Мистер Фавароло утверждает, что вчера вечером, после концерта, когда он видел мистера Грацци, тот чувствовал себя намного хуже, чем после предыдущего выступления.

Он сделал ещё глоток чая, смущённо протянул руку за сэндвичем, что так умело делала миссис Хадсон, и продолжил после паузы.

— Его слова подтверждают ещё двое, так что вкупе с пояснениями доктора, думаю, дознание не займёт много времени и не оставит вопросов и неясностей. Дело можно считать решённым, точнее говоря, там и дела-то никакого нет…

Уотсон выразительно посмотрел на меня.

— Только вот с этим Санторо, о котором вы мне всё говорили, вышел странный казус.

— Что такое?— насторожился я.

— Его забрали в участок. Санторо явился утром в редакцию «Вечернего обозрения» и в ультимативной форме потребовал, чтобы ему указали журналиста, который написал рецензию на выступления оркестра. Когда ему отказали, он стал скандалить, а при попытке вывести его — учинил дебош и даже попортил пару носов. Что это за статья такая, мистер Холмс?

— Мерзкая статейка, — ответил за меня Уотсон, сморщившись от отвращения, — поверьте, инспектор. Прочти её синьор Грацци, неизвестно, как сложилось бы… Но можно сказать, он её не увидел. Газета в его номере разорвана, словно кто-то стремился скрыть от него именно этот пасквиль, причем скрыть немедленно. Как видите, и это обстоятельство против версии самоубийства, инспектор. Осмелюсь предположить, что именно синьор Санторо вырвал кусок страницы с гнусной клеветой против синьора Грацци и поспешил в редакцию с требованием справедливости.

Всё-таки Хопкинс был умён. Иногда это делало его просто незаменимым партнёром в расследовании, но иногда это и мешало.