Последние гастроли

Если он не причастен — мы, возможно, предотвратим новый акт отчаяния, если он причастен — то просто порадуется до поры, что так удачно провёл всех.

— Вы могли убить Чезаре только в одном случае: если напоили его лауданумом, а потом накачали внутривенно морфием.

— Напоил… — повторил он механически, — напоил… чем?

— Лауданумом. Настойкой опия. Это успокаивающее и снотворное средство.

Бруно бросил совершенно дикий взгляд на меня, потом на инспектора.

— Чезаре не пить… — от волнения его английский заметно страдал. — Не пить снотворное. У нас его даже не было.

— Да мы это уже поняли, мистер Санторо, — ответил заметно помрачневший Хопкинс.

Моя версия начинала подтверждаться.

— А вы не знаете, кто из вашего оркестра страдал, например, бессонницей?

Скрипач задумался и отрицательно покачал головой. Уотсон незаметно для него развел руками — я понял этот жест: бедняге хватало забот о тяжело больном любовнике, чтобы обращать внимание еще и на чужие недомогания.

— Теперь послушайте меня очень внимательно, Бруно, — сказал я по-итальянски, — никому не говорите о том, какие вопросы вам задавали: ни одной живой душе. Если вы хотите, конечно, чтобы мы нашли того человека, который убил Чезаре.

— Убил? — он схватился за голову. — Да, конечно… убил.

— Я вас очень прошу, ради его памяти, держитесь. И постарайтесь достойно проводить его в последний путь.

Инспектор смотрел на меня с недоумением.

Я понимал его — мы заговорили на чужом языке, и если бы он не знал меня, мы с Бруно уже из разряда подозреваемых перешли бы для него в разряд заговорщиков.

— Да, конечно, мистер Холмс, — ответил Санторо по-английски. — Я никому ничего не скажу.

Когда были закончены все формальности, мы отвезли его в отель.

А Хопкинсу я пообещал, что как только мой осведомитель добудет сведения о статье, я тут же пришлю телеграмму.

Джон Уотсон

Вернулись на Бейкер-стрит мы поздно. Санторо, кажется, пришёл в себя и сразу развернул бурную деятельность, собрав весь оркестр и устроив что-то вроде военного совета. В вечерних газетах, к счастью, ещё не было сообщения о смерти Грацци, и, после совещания, музыканты, владеющие английским, отправились штурмовать редакции, чтобы вместе с некрологом вышли и воззвания оркестрантов к публике, с просьбой не сдавать билеты и почтить тем самым память выдающегося скрипача.

Холодный ужин ждал нас на столе. Я изрядно проголодался и подкрепился с удовольствием. Холмс же вяло поковырялся у себя в тарелке, проглотив пару кусков и выпив полбокала кларета. Потом он сходил к себе в комнату и вернулся в халате поверх брюк и рубашки. Сев в кресло, он закурил, глядя куда-то в район гардины над окном.

Судя по всему, мне предстояло идти спать в одиночестве.

Но я всё же уточнил:

— Вы не пойдёте спать?

— Я приду попозже, Уотсон.

— Хорошо.

Вряд ли у Холмса было уж так много сведений, чтобы они требовали напряжённого обдумывания и систематизации. Видимо, он просто хотел побыть один.

Я посидел на кровати, потом полежал, потом снова посидел. Я не мог уснуть. Не давал покоя образ Холмса, одиноко сидящего в кресле в пустой гостиной. Он терзался там, я здесь. Не знаю, о чём думал он, — об уликах, о подозреваемых, о прошлом. Я же думал только о нем. О том, что он там один. Один против всего — прошлого, настоящего, будущего. Не в силах вынести этого — не своего — одиночества, я набросил халат и спустился в гостиную.

Постояв у двери, я прислушался. Впрочем, легче было неуклюжему медведю скрыть своё присутствие, тем более что лестница-то замечательно поскрипывала. В гостиной было тихо. Я вошёл внутрь: комната освещалась только одинокой свечой на камине — Холмс не стал зажигать газ.

— Шерлок, — окликнул я тихо, в глубине души надеясь, что он просто задремал.

Со стороны кресла я услышал придушенный звук, который спутать с чем-то было невозможно. За все годы, что я был рядом с Холмсом, я никогда не видел его плачущим.

Ну, не считая каких-то моментов, связанных с музыкой, конечно, — и то мой друг себя сдерживал. Если слёзы и выступали на его глазах, он старался, чтобы ни одна из них не скатилась по щеке.

Сердце сжалось — и состраданием к моему бедному другу, и… нет, теперь я мог смело смотреть ему в глаза — я больше не ревновал ни к покойному скрипачу, ни к итальянскому прошлому.

— Ну что вы, мой дорогой, — я быстро подошёл к Холмсу, а он вскочил и отвернулся, вытирая лицо рукавом халата.

Но я не собирался позволять ему вновь закрываться от меня. Развернул лицом к себе, крепко обнял.

— Я вспомнил, каким знал его когда-то, — прошептал он.

— И правильно, — сказал я, погладив Холмса по спине. — Правильно. Думаю, что ему было бы приятно, чтобы его вспоминали именно таким — молодым и полным сил.