Последние гастроли

Он снова всхлипнул, на этот раз чуть слышно, прижимаясь ко мне, пряча лицо. Я осторожно поцеловал его — в висок, потом в щёку, ещё мокрую от слез. Боже… Мой бедный, мой дорогой, мой любимый, вы больше никогда, слышите, никогда не останетесь один на один с горем, потерей, обидой, я не оставлю вас — я поздно заметил, что шепчу это вслух. А потом я нашёл губами его губы.

Он прижался ко мне с таким отчаянием и ответил на поцелуй с такой жадностью, что я не мог бы сдержать себя, если бы даже и хотел. Спустя пару минут наша одежда уже оказалась на полу, и я уложил Холмса спиной на халаты и рубашки.

— Пожалуйста, Джон, — взмолился он, и я внял его просьбе, по-простецки плюнув на ладонь, чтобы хоть как-то помочь нам обоим.

— Что ж вы такое со мной делаете! — пробормотал я хрипло, совершенно одурев от податливости Холмса, и наши стоны прозвучали одновременно.

Боюсь, что этой ночью я несколько позабыл об осторожности. И если раньше у нас и всплывали в речи фразы о том, что кто-то кого-то сводит с ума, то сейчас я мог со всей ответственностью сказать, что даже Бедлам бы нас двоих не выдержал.

Каждая наша близость была одновременно и привычной, и новой. Мне нравилось полное подчинение Холмса в постели, мне нравилось контролировать его. Это давало мне странное чувство — одновременно власти и ответственности за этого сильного человека, но такого беззащитного в моих объятьях. Возможно, это было и несколько эфемерное чувство, возможно, я прятал за ним ошеломляющую нежность, которая мной переживалась в такие моменты, когда мой драгоценный друг был доверчив и открыт. А потом я дождался знакомых примет: вот он стал отворачивать голову, уклоняясь от поцелуев, тяжело дыша; вот опустил руку вниз.

— Джон, — простонал он, обхватив меня за шею.

Время остановилось и потекло медленно, как мёд с ложки в горячий чай.

— Люблю тебя, — выдохнул я, кончая. Неправда, будто мы, англичане, обращаемся на «ты» только к Богу.«Ты» — это божественная роскошь, и ей мы одаряем лишь тех, кто нам так же близок, как Бог, — который, как известно, во всем — и в нас самих.

Бумажные салфетки догорали в камине. Мы сидели, обнявшись, на ковре. Я заботливо кутал Холмса в чей-то халат: в темноте было не разобрать — в чей именно.

— Я всегда говорил, что любовь противоположна чистому и холодному рассудку, — пробормотал Шерлок. — Это правда. Иногда я себя чувствую просто «бедным дурнем».

— Что ещё за новости? — возмутился я вяло (сил особых не было).

— Почему новости? Это из Шекспира…

— Он ещё Шекспира цитирует. Бессовестный вы мальчишка, — я поцеловал его. — В постель! Живо! А то будет вам театр «Глобус».

Он тихо усмехнулся и потянулся в моих объятиях, как большой кот.

— Oui, mon général!

Я ещё раз поцеловал его (питал я слабость к такому томному и домашнему Холмсу, но не слишком-то старался баловать), а потом решительно встал и помог ему подняться. Мы облачились в халаты, сгребли остальную одежду и тихонько поднялись наверх.

Глава 4

Джон Уотсон

Проснувшись утром, я тут же встретил взгляд Холмса. Он лежал, уютно пристроив локоть под голову, и с любовью смотрел на меня. От его взгляда потеплело на сердце.

— Вам лучше, друг мой? — спросил я, погладив его по щеке.

— Мой доктор всегда спасёт меня, — улыбнулся он и потянулся обнять.

Прижав Холмса к себе, я не смог сдержать удовлетворённого вздоха.

Провёл ладонью по его волосам.

— Который час?

— Полдевятого. Пора вставать, завтракать. Думаю, что скоро мы услышим вести от Джонсона.

Уже за столом, пережевывая гренку, Холмс посмотрел на меня хорошо знакомым мне взглядом, — ему кое-что пришло в голову, кое-что, благополучно забытое нами накануне.

— Пока я дожидаюсь отчета нашего осведомителя, могли бы вы, мой друг, провести одно маленькое расследование? — спросил он. — Эта газета… Что-то сомнительно, чтобы приличный отель выписывал такое издание. Но всё же стоит проверить. Сами понимаете, одно дело, если газета была принесена с остальными к завтраку, и совсем другое, если мерзавец, заказавший тот пасквиль, как-то ухитрился подбросить её именно Грацци.

Я кивнул, давая понять, что уяснил задание, и сделал пометку в своем блокноте, как привык. Нет, я всё ещё не жалуюсь на память, и она, в свою очередь, меня ни разу еще не подвела, но письменные заметки как нельзя более полезны при обдумывании следующего рассказа, до которых стали так жадны издатели.

— Да, вы правы, вчера мы как-то подзабыли об этом.

— И расспросите Санторо ещё раз: подробно и той деликатностью, которая вам свойственна, мой дорогой. О вечере накануне убийства, об утре. Ещё раз, все подробности. А когда вы вернётесь, то я расскажу вам, что узнал от Джонсона, и мы сможем уже делать какие-то выводы.

Потом мы занялись кофе и газетами.