Последние гастроли

И, правда, тратить время на пустые разговоры не стоило.

Холмс все же отправился в редакцию один. Я ожидал дома, перечитывая свои заметки и пытаясь найти ещё какие-то зацепки.

Вернувшись, мой друг сказал лишь, что вопрос можно считать решенным. А ещё он послал записку Санторо с просьбой посодействовать.

Глава 5

Шерлок Холмс

С утра на улице уже не было видно ничего на расстоянии пяти футов. И на католическое кладбище мы выехали раньше. Это не настолько типичный маршрут, чтобы все кэбмены без ошибок находили в тумане дорогу. На отпевание мы опоздали, но я вздохнул с некоторым облегчением. Мы подошли к часовне уже в тот момент, когда из неё выносили гроб и могильщик с фонарём показывал падре и всей процессии дорогу. Фигуры в чёрном в тумане превращались в каких-то призраков, со спины невозможно было определить, кто здесь кто. Пожалуй, только с Санторо можно было быть уверенным — какой-то сердобольный коллега поддерживал его под руку. Опять же, трудно было разобрать — кто именно, и при мысли, что это может быть кто-то из тех двоих, меня в этом месте скорби посещали совсем не христианские чувства.

Я невольно прибавил шаг и, поравнявшись с Бруно, подхватил его под руку. Он не сопротивлялся, кажется, даже не обратив внимания на то, кто ещё решил оказать ему поддержку. Однако тот, другой, оказался более внимателен.

— Синьор Сигерсон, — услышал я, — простите, синьор Холмс… Пришли тоже отдать дань уважения?

Я узнал этот немного желчный голос — Мадзини, вторая скрипка, так и оставшийся вторым после моего ухода.

Конечно, это было упущением с моей стороны, что я забыл предупредить Хопкинса о том, что оркестранты знают меня под другим именем. Но мои мысли тогда были заняты совсем другим.

— Синьор Грацци был моим другом, — ответил я, спокойно и твёрдо посмотрев на Мадзини.

Я чуть замедлил шаг, чтобы подождать Уотсона.

Бруно тоже остановился и неожиданно сильно сжал мою ладонь, почти оттолкнув своего второго провожатого — или оттолкнувшись от него. Казалось, он был близок к тому, чтобы выпалить обвинения в лицо своему коллеге, чего, признаться, я не только не хотел, но и не мог допустить.

— Пойдёмте, Бруно, — сказал я, обхватив его за плечи и практически принуждая идти вперед. — Пойдёмте, не будем заставлять Чезаре ждать.

Мадзини фыркнул и пробормотал что-то неразборчивое.

— Вам помочь? — мой преданный Уотсон вынырнул из тумана. В руках он что-то держал. Металлический лязг, запах бренди… Он предложил Бруно сделать глоток — настойчиво, как врач предлагает больному спасительное лекарство. Тот не нашёл сил возражать. Спиртное подкрепило его, и мы уже уверенно зашагали вслед за процессией.

Конечно, Чезаре и Бруно никто из оркестрантов не осуждал за их отношения. Было бы странно, если бы в своём оркестре Грацци стал бы терпеть слишком ярых поборников общественной морали. Да и любые свои связи он никогда не афишировал. Даже если кто-то что-то знал, то всё это было скорее догадками, чем твёрдой уверенностью. Сейчас, как пена во время шторма, всплыло столкновение интересов. Вот Мадзини, например… Вполне понятно, что он вздумал выказать своё сочувствие — Санторо, становясь дирижёром, автоматически освобождал место первой скрипки. Но сейчас мне было всё равно, что станет с оркестром. Санторо меня по-настоящему пугал. В его поведении не было ничего истерического и показного (конечно, надо сделать скидку на то, что он был человеком другого темперамента и традиций) — он был просто совершенно убит горем. И я подумал: не стоит ли отвезти Бруно после похорон к нам?

Неловко было обсуждать это с Уотсоном сейчас, стоя над разверстой могилой. Но я был уверен, что он не станет возражать. Думаю, он сам, намётанным докторским глазом заметил, каких усилий стоит Санторо держаться, и наверняка готов был предложить тот же выход.

Церемония была недолгой — несмотря на искреннюю и ещё более глубокую показную скорбь, всем не терпелось убраться из душащего тумана. Когда священник произнёс последние слова прощания и могильщик принялся за дело, я, все так же придерживая Бруно за плечи, вполголоса сказал ему, что мы едем на Бейкер-стрит. Уотсон слышал меня и горячо поддержал, развеяв сомнения Бруно своим уверенным тоном. Пока я вёл нашего подопечного к воротам кладбища, мой друг поспешил вперед, чтобы поймать экипаж.

Мы ехали домой, я поглядывал на уже совершенно ничего не осознающего Санторо, и думал, что нам необходимо привести его в божеский вид, иначе все его усилия по поводу следующего концерта пойдут прахом, и он же сам себя будет всячески казнить. И ещё я думал над тем, почему меня приводит в такое паническое состояние зрелище его горя, пока я не перевёл взгляд на Уотсона и всё понял. Кому-то, возможно, покажется странным, что мы оба с ним боялись одного и того же, хотя в случае с моим другом, не так давно похоронившим жену, это было вполне ожидаемо.