Последние гастроли

На самом деле, мы боялись совсем другого, и смерть, в нашем случае, была лишь заменой слову «обстоятельства».

Уотсон ещё раз или два давал Бруно глоток из своей безотказной и, кажется, бездонной фляжки — во всяком случае, я никогда не видел, чтобы он наполнял её, но при этом в ней всегда находилось средство согреться и прийти в себя. У нашего крыльца я помог скрипачу выбраться, пока доктор расплачивался с извозчиком и отпирал дверь.

— Ведите его в спальню, Холмс, — голос Уотсона был необычно серьезен. — Уложите его, я принесу микстуру. Все, что нужно сейчас бедолаге, это сон. Крепкий сон. Утром, возможно, понадобится что-либо ещё.

Я сомневался, что Санторо проспит до утра, даже с успокоительным. Подумав, я отвёл его в спальню Уотсона. Моя-то была рядом с гостиной, а к нам мог заглянуть тот же Хопкинс.

Вняв вялым протестам Бруно, я уложил его поверх покрывала и укрыл пледом. Уотсон, будучи более решительным, заставил его выпить лекарство и деликатно вышел.

— Постарайтесь заснуть, — сказал я, придвинув стул к кровати.

— Я же не могу до вечера, — пробормотал он. — Сегодня концерт.

— Сегодня?!

Хотя кто же знал-то? Справившись о времени, я посмотрел на часы.

— Ничего, всё у вас получится, — я похлопал молодого человека по плечу. — Мы вас разбудим (позаботимся, накормим — это я опустил) и проводим в отель и до Альберт-холла.

Санторо быстро уснул, и я спустился вниз, сообщив Уотсону о концерте.

— Я дал ему немного — после бренди-то, — пожал плечами он. — Проснётся часа через два, максимум два с половиной. Нужно будет проследить, чтобы он поел. Он справится. Синьор Санторо — достаточно ответственный человек.

Уотсон говорил уверенно, но как-то суховато. Я наконец-то обратил на это внимание, но причины всё ещё не понимал. Он тревожился за Бруно? Злился на убийцу? Был раздражен тем, что расследование идет слишком медленно? Всё это — или что-то ещё? Он не давал ни малейшего намека, поведением своим показывал, что всё в порядке, и надо было знать его так долго, как я знал, чтобы понять, — никакого порядка и близко не осталось.

— Ответственный, — кивнул я, — только сейчас через силу.

Я решительно придвинул вплотную к креслу стул и сел.

— Что не так? — спросил я тихо, обняв Уотсона за плечи и прижимаясь лбом к его виску.

Он позволил мне это, даже прикрыл глаза, как обычно, но вскоре решительно поднялся.

— Попрошу миссис Хадсон приготовить что-нибудь для нашего гостя, — пояснил он с прежней холодностью. И добавил, не глядя на меня: — Все в полном порядке, Холмс, если не считать нераскрытого убийства. Всё в чертовски полном порядке, просто лучше не бывает.

— И раньше случались… паузы.

Это было неправильно. К чёрту, не в расследовании было дело. Не в нём. Хотя не всегда дела шли как по маслу. Порой несколько дней проходило в ожидании — уж кому знать, как не Уотсону.

Неправильно было ещё кое-что. Не скажу, что я специалист по отношениям между людьми, но когда чувствуешь такую панику, какую сейчас чувствовал я, поневоле начинаешь думать, что с тобой не всё благополучно.

Переговоры с миссис Хадсон продолжались дольше, чем я предполагал. Или же, внезапно пришло мне в голову, Уотсон просто не торопился их завершать. Вернувшись, он лишь сообщил мне, что наша хозяйка позаботится о том, чтобы, проснувшись, наш гость получил всё, что необходимо для восстановления сил. После чего снова покопался в своем саквояже, сгреб его целиком и отправился в спальню, по его словам, понаблюдать за Бруно.

Я пересел в кресло. Оно было всё ещё тёплым.

Иногда я приходил в ужас, когда думал о том, сколько ошибок наделал за последние три года. И меня охватывал не меньший страх при мысли, что я считаю некоторые вещи ошибками. Всё ещё считаю их таковыми. Например то, что я совершенно изменил одному своему твёрдому правилу и целиком доверился Уотсону.

«Вы должны хорошо понимать, что ни алкоголик, ни наркоман, пережив абстиненцию, никогда не излечивается. Он только воздерживается», — вспомнились мне слова Фрейда.

Этот разговор случился с глазу на глаз, накануне нашего отъезда из Вены.

В сущности, я сорвался на другом, и мой «запой» длился уже не один год. Нельзя так срастаться с человеком. Нельзя давать ему понять, что ты не можешь без него жить.

Понимает ли Уотсон, насколько слабое и никчёмное существо он, возможно, всё ещё любит? Понимает ли он, что Чезаре был попыткой… не знаю, чего больше. Хотя бы доказать самому себе, что я могу хотя бы привязаться к кому-то ещё. Гротескное зрелище было, на самом деле. Гротескное и жалкое.

И, боже, сделай так, чтобы он ничего этого не знал.

Джон Уотсон

Я сидел в кресле, тупо глядя в стену перед собой, слушая и не слыша дыхание спящего скрипача.