Последние гастроли

Когда мы остались одни, он взглянул на часы на каминной полке. Я не успел открыть рот, чтобы предложить ему свой вариант с Санторо. Холмс подошёл ко мне, опустился на колени перед моим стулом и обнял меня за талию.

— Когда я говорил, что ваше молчание делает вас идеальным компаньоном, я не имел в виду такие ситуации, — сказал он, прислонившись к моей груди.

Я не выдержал. Я обхватил его за плечи, прижал его голову к груди, зарылся лицом в его волосы.

— Я так боюсь, — пожаловался я, — так боюсь… — «потерять вас, друг мой» так и осталось несказанным.

— Был момент, когда мне казалось, что моя привязанность к Чезаре переросла в нечто большее, — промолвил Холмс тихо. — И я сказал ему однажды, что боюсь влюбиться в него. Он рассмеялся и ответил: «Хочешь, я тебе докажу, что ты ошибаешься? Тебе пришло из Лондона письмо». Что тогда со мной было! Вы мне как раз долго не писали — я ведь не знал, что миссис Уотсон уже больна. К счастью, Чезаре не солгал о письме, а то бы я рехнулся. «Вот тебе и ответ, — сказал он тогда. — Если только твой доктор тебя позовёт, ты бросишь всё и кинешься к нему».

— Я тоже, — прошептал я, — боже, дорогой, я тоже. Даже если мне только покажется, что вы зовёте.

Он поднял голову, обхватил моё лицо ладонями и стал жадно целовать.

— Никогда не молчите, — говорил он между поцелуями. — Лучше скажите прямо, что ревнуете — у меня будет, что сказать в ответ. Я не могу вынести, когда вы молчите: мне кажется, что вы разлюбили меня.

— Я не могу, — простонал я, — не могу признаться вам в этом, в своей ревности. Мне стыдно, поймите. Мне себе-то стыдно в этом признаться.

Что-то неуловимо лукавое промелькнуло в глазах Холмса. Уж не вспомнил ли он нашего венского мозгоправа?

Он поднялся, взял меня за руку и отвёл к дивану.

— Обычно, когда ревнуют, то чего-то боятся или в чём-то не уверены, — сказал он, усаживаясь рядом и обнимая меня. Забавно, но мы сейчас поменялись местами. Обычно вот так я обнимал его, позволяя прислониться спиной к своей груди.

— Как можно бояться потерять человека, которого от себя вы сможете отогнать разве что силой и который не может без вас жить?

— Я не знаю, Холмс, — вырвалось у меня признание. — Это не что-то реальное, что-то понятное. Это как ночной кошмар. Он просто нахлынул, едва ты закрыл глаза, и ты беспомощен, беспомощен и беззащитен. Я боюсь, боюсь, как не боялся никогда. — Я выпрямился, погладил его по голове, поцеловал в висок. — Еще ни разу в своей жизни я не боялся так. В моей жизни просто не было никого, без кого я не хотел бы жить.

Он только успел обнять меня, когда на лестнице раздались шаги.

Холмс быстро отсел в кресло.

Санторо вошёл в гостиную и застыл на пороге, глядя на нас обоих, как человек, который не совсем понимает, где он и что тут делает.

— С пробуждением, синьор Санторо, — опомнился я первым. — Как вы себя чувствуете? Присядьте, вам нужно поесть.

— Грациэ, дотторе, — всё ещё немного растерянно ответил он, опустившись на диван, футах в двух от меня.

Он виновато посмотрел на нас обоих, а я по многолетней врачебной привычке взял его за запястье и пощупал пульс.

— Да вы молодцом, — сказал я.

Он всё ещё сонно моргал, глядя на нас по очереди.

— Предупрежу миссис Хадсон, что пациент очнулся, — неловко пошутил я, выпустив его руку.

— Я сам, — опередил меня Холмс. Он поднялся и направился к двери.

— Простите, что я невольно вторгся в вашу жизнь, дотторе, — произнёс Бруно, когда Холмс вышел. — Я вижу, как вам всё это неприятно. Но вы и мистер Холмс — единственные люди, кому я сейчас могу доверять.

— Ничего, — сказал я, не кривя душой. — Правда, синьор Санторо, мы рады помочь.

— Вы хорошие люди, — сказал он горячо. — Вы хороший человек, дотторе. — Он сжал мою руку и, повинуясь какому-то импульсу, поцеловал ее.

Именно в это мгновение вернулся Холмс.

Кашлянув, я настойчиво отнял руку и поймал ироничный взгляд моего друга.

— Вы родом не с Сицилии часом? — спросил он у Санторо. — Несомненно, чтобы сойти за крёстного отца, Уотсону сбривать усы не обязательно, а вот чтобы сойти за падре…

— Я из Венеции, — ответил скрипач, краснея.

Взгляд Холмса, направленный на меня, словно говорил: «Ну, и что мне делать? Объявлять вендетту?»

Миссис Хадсон появилась, как обычно, вовремя, внеся поднос с импровизированным обедом для нашего гостя.

Санторо достаточно постился за эти дни и достаточно измучился, чтобы проголодаться. Он был молод, здоров, и я не сомневался, что в конце концов организм потребует своё — и получит. Санторо сперва отказывался от еды, но стоило мне настоять, он весьма резво очистил тарелки. Я смущенно улыбнулся Холмсу, пока скрипач был занят едой. После того, что я устроил своему дорогому другу в этот печальный день, я казался себе ещё большим глупцом.