Последние гастроли

— Не особенно, — ответил Фовароло.

— Возможно-возможно, — кивнул Холмс. — Они же были куплены вами в подарок Грацци, верно? Что же вы пары пенсов для старушки пожалели?

Фовароло немного занервничал, но быстро взял себя в руки.

— Отдал ей всю мелочь, которая была в карманах, — сказал он нагло. — Там оказалось достаточно за пригоршню вянущей травы. Которую к тому же все равно выбросили сразу после получения.

— И вы постеснялись сами попросить официанта доставить подарок вместе с завтраком и газетами, — подытожил Холмс, усмехнувшись.

— Вот именно, — Фовароло, кажется, нащупал для себя спасительную нить, — но барышня в накладе не осталась.

— К ней вы были более чем щедры, — заметил я. Кажется, мне плохо удалось скрыть злую иронию. Фовароло вздрогнул и заметно насторожился. Впрочем, он так же быстро успокоился, видимо, убедив себя, что против него нет ни улик, ни свидетелей.

— Итак, — Холмс не дал итальянцу вставить слово, — вы с помощью горничной отвлекли официанта и подложили на тележку вот эту газету.

Если бы мой друг мог, он бы бросил её Фовароло в лицо, а так — положил на столик статьёй вверх.

— Ах, вот оно что, — способность приспосабливаться и действовать мгновенно была у этого человека просто животная. — Понимаю. Вы пылаете праведным гневом, синьор Холмс. Да, конечно, я не снимаю с себя часть вины за то, что случилось. Но я всего лишь хотел подтолкнуть Чезаре к более решительному шагу. Чтобы он наконец-то передал оркестр Санторо. Разумеется, Бруно пытался всячески смягчить ситуацию, но последние полгода стало просто невозможно работать. Конечно, Чезаре оркестр поднял на значительную высоту, но он же его и похоронил бы.

— Что же, вы и подтолкнули, — сказал я, с трудом сдерживая ярость. — Вы подтолкнули! И даже не скрываете этого, синьор. Вы убили его так же верно, как если бы сами сделали ему роковой укол. Не силен в итальянском уголовном праве, но здесь, в Англии, мы не очень любим, когда людей вынуждают к смертному греху.

Фовароло усмехнулся.

— Вы ведь врач, да? — спросил он. — Посмотрел бы я, что вы сказали б через год, когда он трясся бы, как древний старикашка. А потом ещё через год. Этот его протеже, Санторо, он ведь не выдержал очередной истерики Чезаре и оставил его одного в номере. Уже не выдержал. А по прошествии времени?

Фовароло достал из кармана сигареты и закурил. Пальцы у него были какие-то совсем не музыкальные — хотя и длинные, но грубоватой формы. Сигарету он держал нарочито залихватски.

— Вы беспокоитесь о душе Чезаре? Не стоит. Душа его в раю, — он опять усмехнулся и выдохнул струйку дыма. — Когда я зашёл к нему в то утро, он плакал. Не потому, что он прочитал эту заметку. Там не было ничего такого, что он не говорил бы себе сам миллион раз. Чезаре страдал от болезни, но кретином он никогда не был. Он понимал, что оркестр катится под гору. Он плакал, потому что был слишком горд и потому что ему было страшно зависеть от кого-то. Он сидел и рыдал над этими ампулами и над шприцем.

— Не понимаю, — сказал я тихо. — Вы… вы словно гордитесь собой. Гордитесь тем, что плюнули в лицо умирающему, и рассуждаете здесь о душе? Да есть ли она у вас, полноте!

Холмс молчал и пристально смотрел на Фовароло, чуть прищурив глаза.

— Знаете, зачем я дал Чезаре лауданум? — спросил тот. — Чтобы он не понимал, что я его убиваю, и чтобы он не мог одобрить это.

— Если бы вы, — нарушил молчание Холмс, — пришли ко мне хотя бы позавчера, а вы знали, что я веду расследование, не могли не знать — если бы вы пришли ко мне, и рассказали всё это, возможно, я даже понял бы вас и оставил наедине с вашей совестью.

Я ошеломлённо посмотрел на моего друга. Он это серьёзно или подыгрывает Фовароло?

— Но вот что делать с девушкой? — закончил Холмс свою мысль, и я вздохнул мысленно с облегчением.

— А что с девушкой? — лицо Фовароло выразило искреннее недоумение.

Он был хороший актёр.

— Официант Руди Диксон показал, что утром двадцатого он разговаривал с Джун Хартли и сообщил ей о нашем с Уотсоном визите к нему и о тех вопросах, которые мы задавали. Мисс Хартли была очень заинтересована разговором и дважды спросила у мистера Диксона, не сложилось ли у того с моих слов впечатления, что смерть синьора Грацци была насильственной?

Холмс говорил сухо и словно зачитывал полицейский протокол.

Фовароло заерзал в кресле.

— Мистер Диксон поделился теорией, которую, по его мнению, разделял и я, — а именно, что цветы содержали в себе яд, приведший к смерти синьора Грацци.

Тут наш подозреваемый не выдержал и откровенно расхохотался.

Ох, Руди, Руди, что за фантазии! Не знаю, что читает этот юноша кроме криминальной хроники, но, если вдуматься, он был совершенно прав. В литературном, поэтическом даже смысле.