Последние гастроли

Я не вмешивался в разговор, но покосился в сторону своей верной трости, которую предусмотрительно прислонил к стене рядом с креслом. Крыса, загнанная в угол, может быть смертельно опасна. Кто знает, что придет в голову разоблаченному и столь циничному убийце.

— Но Джун, видимо, была более разумной девушкой, — продолжал Холмс. — Если джентльмена из тридцать пятого отравили, то это можно было бы легко сделать, подсыпав яд ему в пищу, пока Руди отошёл от тележки с завтраком.

Фовароло заерзал снова.

— Думаю, не ошибусь или ошибусь не слишком уж сильно, предположив, что девушка снова разыскала вас после беседы с приятелем. Видимо, когда вы вернулись с похорон, — продолжал Холмс. — Она, должно быть, сказала вам, что полиция всё ещё не в курсе вашей маленькой шутки, она не выдала вас и рассчитывает на вашу благодарность.

— Это всё из разряда предположений, синьор, — ответил Фовароло, поняв, что, кроме теорий, ему пока что ничего не предъявили.

— Конечно, — ответил Холмс. — Помните, вас окликнули, когда вы проходили через подсобку ресторана?

Мой друг встал и взял с каминной полки фотографию.

Швырнул её на столик.

— Мне было, что предъявить свидетелю для опознания.

Фовароло вдруг успокоился.

— Да, я выходил по нужде, а потом прошёл на задний двор покурить. Голова болела, а наши слишком шумели. Меня окликнул один из поваров с кухни. Конечно, посетителям не разрешается бывать в служебных помещениях, но мне сделали скидку, как соотечественнику. Я обещал, что быстро. Выкурив сигарету на заднем дворе, я вернулся к остальным.

— О, нет, — промолвил Холмс. — Вы вернулись не сразу. И за вами послали одного из работников, но на заднем дворе вас не оказалось. Поэтому официант, который обслуживал вас в тот вечер, спрашивал ваших коллег, ушли ли вы совсем и будут ли за вас расплачиваться. Но в зале остались ваша шляпа, трость и перчатки. Вы и в самом деле вернулись, но через главный вход.

— Ваши коллеги и оба официанта прекрасно запомнили тот вечер, синьор Фовароло, — вставил я. — И готовы поделиться своими воспоминаниями не только с полицией, но и с судьёй, и с присяжными, если возникнет необходимость. Как говорится, Платон мне друг, но…

— Истина дороже, — подхватил итальянец. — И снова я спрошу — и что? Я выкурил сигарету и решил вернуться через главный вход, чтобы не проходить снова через служебные помещения и не нарушать заведенное правило ещё раз. По счету я расплатился, даже оставил на чай, хозяину и обслуге не на что жаловаться. Я вообще не понимаю, к чему вы клоните, синьор. Может быть, эта девица и сделала какие-то выводы. Откуда мне знать? Всё, что вы наговорили по поводу шантажа, знаете ли, вилами на воде писано.

— Вы правы, — неожиданно согласился Холмс, — вам чрезвычайно повезло, синьор Фовароло. Не правда ли, какая дурочка? Жадная дурочка. Расскажи она всё полиции, и за вас бы взялись ещё позавчера. Но она промолчала. Омнибус и туман спасли вас от начинающей шантажистки. В её сумочке не было денег, по крайней мере, не было суммы, заслуживающей внимания, так что становится очевидно — вы даже не успели с ней встретиться. Скорей всего, вы вообще не знали, что она идёт домой так близко от вашего с коллегами стола. Поздравляю, синьор! Нелепая случайность, уличное происшествие — и вы в безопасности. Как уж тут не уверовать в провидение? А у меня, увы, недостаточно доказательств того, что вы убили Чезаре. Конечно, я мог бы воспользоваться своим влиянием, и вы бы познакомились с нашей полицией, что хоть как-то компенсировало б это, — Холмс постучал пальцем по заметке Вайпера. — Но я вас пожалею.

Фовароло стиснул подлокотники, лицо исказилось от бешенства.

— Да засуньте вашу жалость! — тут он прибавил пару выразительных фраз на итальянском. — Несчастный случай?! Провидение?! И это всё, до чего вы в состоянии додуматься, хваленый синьор Сигерсон или как вас там?! Вы, что, считаете меня жалким идиотом и неудачником?

Он вскочил, а я положил руку на набалдашник трости.

— Я сам! сам толкнул её под ваш случайный омнибус, эту жадную стерву, которая посмела требовать у меня денег!

Дверь спальни отворилась, и в гостиную вышел Хопкинс.

— Вы, как хотите, джентльмены, — сказал он, откашливаясь после долгого молчания, — а я уже устал там сидеть и слушать эти признания.

Увидев инспектора, Фовароло в отчаянном порыве ринулся к двери, опрокинув кресло. Холмс вяло остановил меня, когда я инстинктивно вскочил, чтобы броситься за убийцей. Стоило двери распахнуться, как невысокий тщедушный Фовароло буквально уткнулся носом в широченную грудь здоровяка-бобби, который поджидал его на лестнице.

Наконец-то Фовароло увели, и в доме опять наступила тишина.

— Господин «ницшеанец», признаться, изрядно меня утомил, — услышал я негромкий голос Холмса, закрывая дверь в нашу гостиную.