Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. Шерлока Холмса внезапно навещает старый друг, что приводит к цепочке трагических событий. Продолжение цикла «Неизвестные записки доктора Уотсона»…
Добавить в моё избранное
136 мин, 48 сек 13624
Программа была обкатана и отработана до мелочей. И очень хорошо мне знакома, потому что в девяносто втором году я уже выступал с оркестром. Чезаре опять представил знакомые всем вещи по-новому, потому консервативная английская публика, поначалу настороженная, под конец даже заставила оркестр бисировать.
На месте первой скрипки сидел синьор Санторо. Сосредоточенный, он бросал на дирижёра взгляды, даже чаще, чем это требовалось.
После концерта Джон уехал домой, а я пошёл за кулисы и тут же наткнулся на Санторо, который ждал меня, чтобы проводить к Чезаре. Моё знакомство с преемником наконец-то состоялось, пусть мы и обменялись лишь незначительными любезными фразами.
Разговор с Чезаре оставил после себя тяжёлое впечатление. К счастью, я очень быстро уловил его настроение и постарался говорить о чём-то нейтральном. Но, видимо, Чезаре был уже так вымотан гастролями, что постоянно переходил на жалобы: говорил, что устал, что хочет поскорее вернуться в Италию, что в Англии ему находиться невыносимо, и то и дело упоминал о смерти. Потом спохватывался, начинал просить прощения, пытался говорить о чём-то ещё.
Когда я попрощался с ним и вышел в коридор, то испытал огромное облегчение. Но тут моему короткому знакомству с Санторо предстояло продолжиться. Скрипач стоял, напротив двери в гримёрку Чезаре, прислонившись к стене и засунув руки в карманы пиджака, и ждал, видимо, когда я выйду.
— Да, это тяжёло, — промолвил он, окинув меня взглядом. — Но сегодня Чезаре просто устал. Завтра концерта нет, и ему станет лучше. Он отдохнёт.
— Неужели нельзя было отменить эти гастроли? — спросил я.
— К сожалению, нет. Есть и ещё кое-какие обязательства. Скорее всего, некоторые гастроли и отменят, когда Чезаре уйдёт с должности дирижёра, но ведь музыкантам нужно на что-то жить. Нужно искать место.
— А вы думаете, что оркестр прекратит своё существование? — спросил я.
— Давайте отойдём в сторонку, — промолвил Санторо. — Слух-то у Чезаре всё ещё острый.
Мы дошли до конца коридора и остановились.
— Вы, наверное, знаете, что Чезаре хочет, чтобы я занял его место, — продолжил Санторо, — и я готов сделать, что смогу, но я вовсе не уверен, что потяну. Кроме того, если бы я просто занялся сольной карьерой, я бы смог уделять Чезаре больше времени. Я был бы сам себе хозяин.
Я смотрел на Санторо, по привычке пытаясь определить какие-то особенности его характера, склонности, но почему-то ничего толкового из моих усилий не выходило — то ли я слишком нервничал, то ли человек напротив меня был какой-то «стерильный». Кроме того, что он любит сладкое, недавно много писал, любит грызть карандаш, что он давно нуждается в успокоительных (у него была потребность покусывать губы на нервной почве — судя по их виду, отслаивая при этом плёночки эпидермиса), я ничего не могу разглядеть.
— Тем не менее, вы готовы принять управление оркестром? — спросил я. — Хотя предпочли бы сольную карьеру. Удивительное самопожертвование, синьор.
— Это не самопожертвование. Мне стоило бы оставить на время карьеру, но такая жертва никому не будет нужна — прежде всего, самому Чезаре. Он постепенно стал отодвигать меня в сторону, пытается возвести некую стену. Он говорил о смерти? Он об этом часто говорит в последнее время. Я дважды находил у него морфий и выбрасывал. Но я не могу следить за ним постоянно и тем более устраивать обыск в его вещах.
Я вспомнил, что Уотсон в своё время делал именно это, и даже более того, но вслух лишь промычал что-то неопределенное.
— Чезаре оставил мне своего Гварнери — вы знаете? — спросил я.
— Да, знаю.
— Может, вы возьмёте инструмент себе?
— Нет, что вы. Это его право, — Санторо слабо улыбнулся. — Он очень часто о вас вспоминал, мистер Холмс. Очень тепло вспоминал.
Любопытно узнать, что именно вспоминал обо мне Чезаре. Но спрашивать человека, занявшего моё место не только в оркестре, но и рядом с ним, мне не хотелось. Я испытывал странное чувство — не ревности, нет, потери. Чезаре Грацци, которого я знал, с которым был дружен, медленно уходил от меня, и я ничего не мог поделать.
Где-то позади нас открылась дверь, и я услышал голос Чезаре:
— Bruno, dove sei?
— Ora! — отозвался Санторо, быстро попрощался со мной и поспешил на зов.
Мне было очень тяжело слышать такие просительные интонации у Грацци, но что поделать?
Я тоже поспешил — на неслышный зов, ибо был уверен в том, что Уотсон, хоть и не сказал мне ни слова, тревожился все сильней с каждой минутой моего отсутствия.
18 июня.
Джон Уотсон
Утром я привычно уступил Холмсу газеты, наполнил наши чашки кофе и приготовился выслушать его комментарии к содержанию свежих выпусков. Я был уверен, что он начнет с рецензий на вчерашний концерт. И рецензии, несомненно, ожидались весьма положительными.
На месте первой скрипки сидел синьор Санторо. Сосредоточенный, он бросал на дирижёра взгляды, даже чаще, чем это требовалось.
После концерта Джон уехал домой, а я пошёл за кулисы и тут же наткнулся на Санторо, который ждал меня, чтобы проводить к Чезаре. Моё знакомство с преемником наконец-то состоялось, пусть мы и обменялись лишь незначительными любезными фразами.
Разговор с Чезаре оставил после себя тяжёлое впечатление. К счастью, я очень быстро уловил его настроение и постарался говорить о чём-то нейтральном. Но, видимо, Чезаре был уже так вымотан гастролями, что постоянно переходил на жалобы: говорил, что устал, что хочет поскорее вернуться в Италию, что в Англии ему находиться невыносимо, и то и дело упоминал о смерти. Потом спохватывался, начинал просить прощения, пытался говорить о чём-то ещё.
Когда я попрощался с ним и вышел в коридор, то испытал огромное облегчение. Но тут моему короткому знакомству с Санторо предстояло продолжиться. Скрипач стоял, напротив двери в гримёрку Чезаре, прислонившись к стене и засунув руки в карманы пиджака, и ждал, видимо, когда я выйду.
— Да, это тяжёло, — промолвил он, окинув меня взглядом. — Но сегодня Чезаре просто устал. Завтра концерта нет, и ему станет лучше. Он отдохнёт.
— Неужели нельзя было отменить эти гастроли? — спросил я.
— К сожалению, нет. Есть и ещё кое-какие обязательства. Скорее всего, некоторые гастроли и отменят, когда Чезаре уйдёт с должности дирижёра, но ведь музыкантам нужно на что-то жить. Нужно искать место.
— А вы думаете, что оркестр прекратит своё существование? — спросил я.
— Давайте отойдём в сторонку, — промолвил Санторо. — Слух-то у Чезаре всё ещё острый.
Мы дошли до конца коридора и остановились.
— Вы, наверное, знаете, что Чезаре хочет, чтобы я занял его место, — продолжил Санторо, — и я готов сделать, что смогу, но я вовсе не уверен, что потяну. Кроме того, если бы я просто занялся сольной карьерой, я бы смог уделять Чезаре больше времени. Я был бы сам себе хозяин.
Я смотрел на Санторо, по привычке пытаясь определить какие-то особенности его характера, склонности, но почему-то ничего толкового из моих усилий не выходило — то ли я слишком нервничал, то ли человек напротив меня был какой-то «стерильный». Кроме того, что он любит сладкое, недавно много писал, любит грызть карандаш, что он давно нуждается в успокоительных (у него была потребность покусывать губы на нервной почве — судя по их виду, отслаивая при этом плёночки эпидермиса), я ничего не могу разглядеть.
— Тем не менее, вы готовы принять управление оркестром? — спросил я. — Хотя предпочли бы сольную карьеру. Удивительное самопожертвование, синьор.
— Это не самопожертвование. Мне стоило бы оставить на время карьеру, но такая жертва никому не будет нужна — прежде всего, самому Чезаре. Он постепенно стал отодвигать меня в сторону, пытается возвести некую стену. Он говорил о смерти? Он об этом часто говорит в последнее время. Я дважды находил у него морфий и выбрасывал. Но я не могу следить за ним постоянно и тем более устраивать обыск в его вещах.
Я вспомнил, что Уотсон в своё время делал именно это, и даже более того, но вслух лишь промычал что-то неопределенное.
— Чезаре оставил мне своего Гварнери — вы знаете? — спросил я.
— Да, знаю.
— Может, вы возьмёте инструмент себе?
— Нет, что вы. Это его право, — Санторо слабо улыбнулся. — Он очень часто о вас вспоминал, мистер Холмс. Очень тепло вспоминал.
Любопытно узнать, что именно вспоминал обо мне Чезаре. Но спрашивать человека, занявшего моё место не только в оркестре, но и рядом с ним, мне не хотелось. Я испытывал странное чувство — не ревности, нет, потери. Чезаре Грацци, которого я знал, с которым был дружен, медленно уходил от меня, и я ничего не мог поделать.
Где-то позади нас открылась дверь, и я услышал голос Чезаре:
— Bruno, dove sei?
— Ora! — отозвался Санторо, быстро попрощался со мной и поспешил на зов.
Мне было очень тяжело слышать такие просительные интонации у Грацци, но что поделать?
Я тоже поспешил — на неслышный зов, ибо был уверен в том, что Уотсон, хоть и не сказал мне ни слова, тревожился все сильней с каждой минутой моего отсутствия.
18 июня.
Джон Уотсон
Утром я привычно уступил Холмсу газеты, наполнил наши чашки кофе и приготовился выслушать его комментарии к содержанию свежих выпусков. Я был уверен, что он начнет с рецензий на вчерашний концерт. И рецензии, несомненно, ожидались весьма положительными.
Страница 7 из 39
