Скала предков

Я хочу сказать, что мы все равно никуда не выходим, так что без разницы, сколько лет моему платью — его никто, кроме тебя, не оценит (а с тобой мы все больше без одежды, так что и ты тоже не особо задаешься этим вопросом). Но прикусываю язык: я всего сутки как вернулась и не хочу начинать наш, как ты выражаешься, «отпуск» ссорой.

— Драко, — твое имя перекатывается у меня на языке, как конфета. Как горькая конфета с привкусом ожидания. Как холодный морской камушек, взятый из моря — гладкий, соленый, отдающий тиной и солнцем. — Драко, Драко, Драко.

Дра-ко.

Два слога, пять букв, океан запахов и ощущений.

Белые пряди твоих волос падают мне на лицо и щекочут, скользя по щекам, застревая в моих ресницах. Яркий солнечный свет отражается в них, и они словно горят ведьмовским огнем — стальные нити, платиновые стрелы, ледяные иглы, раскалывающие мою сетчатку. Твой свет — отраженный и холодный — ведет меня из темноты к тебе.

Ты мой маяк, Драко.

Ты маяк посреди океана белесой дымки, плотного сгустка бесцветной материи, который ведет меня домой.

— Я тут кое-что нашел в министерских архивах Испании, — откатываешься на бок и притягиваешь меня к себе свободной рукой. — Ты должна на это взглянуть, Грейнджер.

— Драко, — прикрываю глаз и вдыхаю запах твоего тела, — это бессмысленно, ты же знаешь.

Ощущаю, как твоя рука под моей головой напрягается. Ты раздражен и пытаешься это скрыть.

— Грейнджер, я предлагаю тебе узнать что-то новое, а ты отказываешься. Совсем в этом своем забытьи хватку подрастеряла? — ты пытаешься сдержаться, но ничего не получается. Злость в твоих словах и мороз во взгляде можно черпать ложкой, как луковый суп, что был сегодня на ужин. Я примирительно поглаживаю тебя по руке, целую в плечо, прижимаюсь губами к шее.

— Конечно, я посмотрю, конечно.

Я отсрочиваю момент истины еще на один день. Я краду у судьбы еще один день умиротворения и счастья. Я воровка, лгунья и предательница.

Хреновый из меня друг, Малфой, тебе такой не нужен.

— Гермиона, — чей-то знакомый голос звучит где-то рядом и нигде конкретно, — Гермиона, сосредоточьтесь.

— Профессор? — удивлена, напугана и дезориентирована. — Профессор Люпин?

— Да, Гермиона.

— Где вы, профессор?

— Я здесь, рядом с вами, пожалуйста, сосредоточьтесь на моем голосе. Попробуйте определить, откуда он доносится.

Закрываю глаза, вся обращаюсь в слух. Голос Ремуса звучит справа громче, чем слева, поэтому я делаю шаг (или мне кажется, что делаю, — я не чувствую под ногами опоры).

— Хорошо, Гермиона, еще один шаг, прислушайтесь внимательней, — молча киваю, не желая сбиться с пути. Теперь его голос звучит чуть впереди, поэтому я вытягиваю руку и упираюсь во что-то ладонью.

— Отлично, Гермиона, я знал, что ты справишься.

Открываю глаза, не отпуская его жилета, в который вцепилась стальной хваткой. Оказывается, я нахожусь в очень светлом помещении, сплошь и рядом состоящим из окон и лестниц без перил. Все белое, но теперь хотя бы имеет формы и очертания, имеет физическое проявление, пространственные характеристики, хоть какое-то подобие реальности — и от этого становится легче.

— Гермиона? — Ремус смотрит на меня улыбаясь, а я не знаю, что и сказать. Открываю рот, хватаю воздух, закрываю рот (в данный момент я и правда похожа на эту мерзкую рыбу-ежа, Драко, признаю). — Гермиона, ты знаешь, где ты?

«Да, профессор», — хочу сказать я.

«Да, профессор, к сожалению, знаю», — хочу сказать я.

«Да, профессор, к сожалению, знаю, но лучше бы не знать вовсе», — хочу сказать я.

Если бы я могла выбирать, куда возвращаться, то мэнор стал бы последним пунктом в моем списке.

Если бы я имела такой выбор — то выбрала бы дом моих родителей. И старого Ника. Мне кажется, что я чувствовала бы себя с ним намного лучше, чем здесь, в окружении огромных сумрачных зал и бесчисленного множества роскошных гобеленов. Мы бы вместе свистели, рассекая воздух конечностями, вместе вздыхали под палящим солнцем и рыдали от холодного ветра. Красивая бы вышла картина: молодая девушка и старое дерево — кто из них по-настоящему жив?

Кстати, на счет картин — твой отец никогда со мной не заговаривал. То есть, я сидела в его кресле, в его кабинете, за его столом — и ничего. Ни словечка. Даже не оскорбил ни разу. Просто молчаливо всегда был на картине, когда я входила. И так же молчаливо находился со мной до тех пор, пока я не уйду.

Наверное, он просто следил, чтобы я ни к чему не прикасалась и ничего не испортила.

Сейчас он, конечно, практически не появляется на своем холсте, но как-то раз мне удалось его застать. Его лицо осталось практически безучастным, но я успела заметить, как правая бровь скользнула на секунду вверх, и как он крепче сжал свою трость.