Фандом: Ориджиналы. У соседа День Рождения, и на радостях меня пригласили присоединиться? Почему бы нет. И не заметил, как засиделся дольше остальных гостей. Да ничего, мне идти всего лишь несколько метров до своей двери, а домашние твари не умрут, если их лишить вечерних харчей. А тут еще сосед пожаловался, что у него конопля растет плохо на балконе. Да в чем проблема, я ж ведьмак, и всякие травушки-муравушки — мой профиль! Одна лажа — не мой профиль с плодородием шутить на пьяную голову…
Добавить в моё избранное
82 мин, 33 сек 13162
Только выгоняли зимой в одних трусах на улицу и избивали шлангом, а мою болезнь вылечить пытались старыми методами… — фыркнул, потупившись и скривившись от боли. — Кажется, ребро сломал…
Позлиться на него можно и попозже, а сейчас — чем больше злюсь, тем яростней жжение в коленях. Соль под ними уже приобрела розовый оттенок от крови, и во рту уже вкус железа от искусанной нижней губы.
— Болезнь?
— Гомосексуализм. Когда я решился признаться, он на следующий же день потащил меня к тем докторам… для репаративной терапии. Электрошок, порция рвотных каждый день… Потому что сын Пеитона Кросса не может быть сраным гомиком.
— Сам он сраный! — вырвалось у меня прежде, чем я успел себя остановить.
Ноа уставился на меня, как на восьмое чудо Света.
У меня же кружилась голова и ехала крыша от этой боли и этого жжения. Ведьмы не просто так избегают даже сильно посоленную пищу есть, потому как она не только сбивает контроль своих сил, но и дурно влияет на самочувствие. А мне и так не впору валятся в ромашковом поле…
Мне было больно. Чертовски больно. Будто на колени выливали кипяток, и тот по венам распространялся дальше, поражая ноги. Если бы это помогло, я бы, наверно, отрезал себе ноги, не задумываясь. Но я был прикован, распят, как чертов Иисус — только его распяли на кресте, а меня на трубах. И на коленях. А под коленями — крупная соль. И эта соль вытравливала из меня все здравомыслие.
Я определенно кричал. И проклинал Ноа и его ублюдочного папашу всем, чем мог проклясть, всеми способами и средствами. Инквизитор не появлялся, а его сын то и дело меня перекрикивал и также оскорблял. И также проклинал мою семью до седьмого колена, а также Нэйтана, Барбариса и прочую живность. Притом, он проклинал так вдохновенно, что я не раз прослезился.
Реальность жестока. Да, мы были любовниками. Всего лишь любовниками, потому как все то счастье было перечеркнуто легкой рукой, едва мы узнали правду друг о друге. А ведь я был твердо уверен в Ноа. А Ноа, по его словам, был твердо уверен во мне.
Ну и где теперь эта уверенность?
Похоже, после нескольких часов всего этого я потерял сознание, потому что после того, как туман немного рассеялся, помню только лишь бережно держащие меня на весу руки и чье-то дыхание на лице, шепот о том, что теперь все будет хорошо. Подняв голову, я разглядел знакомую до мелочей физиономию Кириэля с этой его повязкой.
И где-то в стороне слышался голос Ноа. Думал, он уйдет…
Дома меня сразу уложили, влили в рот мое зелье на все случаи жизни и раздели до белья, на груди стал топтаться Нэйтан, мяукая с подвыванием и переступая лапами, чем немало мешал дышать — и его тут же согнал парень, подхватывая меня на руки и почему-то сажая себе на колени.
— Что ты делаешь? — спросил я, не имея желания сопротивляться — и наблюдая с непониманием за тем, как на полу ставился маленький тазик с теплой водой и губкой, а рядом открылась аптечка в коробке из-под вафельницы.
— Заткни ему рот и держи крепко, — не обратил на мой вопрос никакого внимания ангел, легкими касаниями убирая впившиеся в колени кристаллы соли и заставляя меня шипеть и морщиться, а другой рукой отжимая губку.
И вот тогда до меня дошло, что они собрались делать…
Я действительно заорал, не вытерпев под конец промывания разодранных, воспаленных и разъеденных солью коленей — и только вцепившаяся мне в челюсти ладонь не дала переполошить соседей и стать причиной вызова полиции. И уже на обработку зеленкой я мог лишь скулить и всхлипывать, дергая ногами — но Кириэль ловко наносил ваткой средство антисептики, куда надо, не промахиваясь.
— Тихо… тихо… — Ноа тяжело дышал мне в шею, не обращая внимания на мое сопротивление и то, как я царапал его руки, и повторял это слово с одинаковой ровной интонацией, будто молитву. — Тихо-тихо… тихо…
Мне хотелось разбить ему нос, проорать в лицо про то, как я его ненавижу и не хочу видеть. От меня еще попахивало рвотой, а его руки и он сам пропахли этим подвалом, металлический запах крови из сдиров на запястьях напоминал о металле цепей, наручников и труб… и того чертового вентиля, впивавшегося мне в позвоночник при всякой попытке приподняться на коленях.
Если бы от него пахло еще и солью, это было бы уже слишком…
— Перенеси его к нему в комнату, я принесу поесть.
Парень подхватил меня под спину и под пятую точку. Осторожно и отнюдь не грубо, как можно ожидать от инквизитора в отношении ведьмы. И в кровать меня не швырнул, а опустил на нее. Да и одеялом накрыл по шею.
Но поглаживания по щеке я все равно избежал.
— Ты ведь не умрешь? — в его взгляде страх… только вот чего или кого, неясно.
— Не дождешься, — просипел я севшим голосом, отвернув торопливо лицо к стене, потому как на глазах опять навернулись слезы.
Кровать немного просела под еще одним весом.
Позлиться на него можно и попозже, а сейчас — чем больше злюсь, тем яростней жжение в коленях. Соль под ними уже приобрела розовый оттенок от крови, и во рту уже вкус железа от искусанной нижней губы.
— Болезнь?
— Гомосексуализм. Когда я решился признаться, он на следующий же день потащил меня к тем докторам… для репаративной терапии. Электрошок, порция рвотных каждый день… Потому что сын Пеитона Кросса не может быть сраным гомиком.
— Сам он сраный! — вырвалось у меня прежде, чем я успел себя остановить.
Ноа уставился на меня, как на восьмое чудо Света.
У меня же кружилась голова и ехала крыша от этой боли и этого жжения. Ведьмы не просто так избегают даже сильно посоленную пищу есть, потому как она не только сбивает контроль своих сил, но и дурно влияет на самочувствие. А мне и так не впору валятся в ромашковом поле…
Мне было больно. Чертовски больно. Будто на колени выливали кипяток, и тот по венам распространялся дальше, поражая ноги. Если бы это помогло, я бы, наверно, отрезал себе ноги, не задумываясь. Но я был прикован, распят, как чертов Иисус — только его распяли на кресте, а меня на трубах. И на коленях. А под коленями — крупная соль. И эта соль вытравливала из меня все здравомыслие.
Я определенно кричал. И проклинал Ноа и его ублюдочного папашу всем, чем мог проклясть, всеми способами и средствами. Инквизитор не появлялся, а его сын то и дело меня перекрикивал и также оскорблял. И также проклинал мою семью до седьмого колена, а также Нэйтана, Барбариса и прочую живность. Притом, он проклинал так вдохновенно, что я не раз прослезился.
Реальность жестока. Да, мы были любовниками. Всего лишь любовниками, потому как все то счастье было перечеркнуто легкой рукой, едва мы узнали правду друг о друге. А ведь я был твердо уверен в Ноа. А Ноа, по его словам, был твердо уверен во мне.
Ну и где теперь эта уверенность?
Похоже, после нескольких часов всего этого я потерял сознание, потому что после того, как туман немного рассеялся, помню только лишь бережно держащие меня на весу руки и чье-то дыхание на лице, шепот о том, что теперь все будет хорошо. Подняв голову, я разглядел знакомую до мелочей физиономию Кириэля с этой его повязкой.
И где-то в стороне слышался голос Ноа. Думал, он уйдет…
Дома меня сразу уложили, влили в рот мое зелье на все случаи жизни и раздели до белья, на груди стал топтаться Нэйтан, мяукая с подвыванием и переступая лапами, чем немало мешал дышать — и его тут же согнал парень, подхватывая меня на руки и почему-то сажая себе на колени.
— Что ты делаешь? — спросил я, не имея желания сопротивляться — и наблюдая с непониманием за тем, как на полу ставился маленький тазик с теплой водой и губкой, а рядом открылась аптечка в коробке из-под вафельницы.
— Заткни ему рот и держи крепко, — не обратил на мой вопрос никакого внимания ангел, легкими касаниями убирая впившиеся в колени кристаллы соли и заставляя меня шипеть и морщиться, а другой рукой отжимая губку.
И вот тогда до меня дошло, что они собрались делать…
Я действительно заорал, не вытерпев под конец промывания разодранных, воспаленных и разъеденных солью коленей — и только вцепившаяся мне в челюсти ладонь не дала переполошить соседей и стать причиной вызова полиции. И уже на обработку зеленкой я мог лишь скулить и всхлипывать, дергая ногами — но Кириэль ловко наносил ваткой средство антисептики, куда надо, не промахиваясь.
— Тихо… тихо… — Ноа тяжело дышал мне в шею, не обращая внимания на мое сопротивление и то, как я царапал его руки, и повторял это слово с одинаковой ровной интонацией, будто молитву. — Тихо-тихо… тихо…
Мне хотелось разбить ему нос, проорать в лицо про то, как я его ненавижу и не хочу видеть. От меня еще попахивало рвотой, а его руки и он сам пропахли этим подвалом, металлический запах крови из сдиров на запястьях напоминал о металле цепей, наручников и труб… и того чертового вентиля, впивавшегося мне в позвоночник при всякой попытке приподняться на коленях.
Если бы от него пахло еще и солью, это было бы уже слишком…
— Перенеси его к нему в комнату, я принесу поесть.
Парень подхватил меня под спину и под пятую точку. Осторожно и отнюдь не грубо, как можно ожидать от инквизитора в отношении ведьмы. И в кровать меня не швырнул, а опустил на нее. Да и одеялом накрыл по шею.
Но поглаживания по щеке я все равно избежал.
— Ты ведь не умрешь? — в его взгляде страх… только вот чего или кого, неясно.
— Не дождешься, — просипел я севшим голосом, отвернув торопливо лицо к стене, потому как на глазах опять навернулись слезы.
Кровать немного просела под еще одним весом.
Страница 17 из 23
