Фандом: Гарри Поттер. Помыслы сенатора Генри Шоу младшего чисты… Да?
Добавить в моё избранное
8 мин, 23 сек 14146
Как Перри удалось так подчинить его себе всего за пару месяцев? Происходящее с ним нельзя было объяснить рационально, оно казалось колдовством, магией, о которой вопили эти ненормальные из Нового Салема. То, что делал с ним Перри, то, что Генри позволял делать с собой, потом приходило во сне, заставляя стонать в подушку. Ни с кем он не испытывал ничего подобного… Ни с одним из мужчин, которым сенатор Генри Шоу младший, Надежда Нации и Борец за Чистоту Помыслов и Намерений отдавался в тесных темных комнатах подпольных забегаловок. Перри Грейв был особенным.
— Сыграем, — соглашается Генри, подходя все ближе и пытаясь унять бурлящую в венах кровь. Усмешка на твердо очерченных губах заставляет его сглотнуть в предвкушении. Он еще не потерял рассудок, поэтому нервно оглядывается, подмечая, что нет ни бармена, в обычное время разливающего якобы кофе и чай, ни неприятного хозяина заведения. Зал пуст.
Генри никогда не знает, что Перри изобретет на этот раз, и это заводит. Безумно заводит! Неторопливо, не отводя глаз от спокойного, даже равнодушного лица Перри, он развязывает шейный платок и начинает расстегивать пиджак. За пиджаком, аккуратно повешенным на спинку стула, следует белоснежная накрахмаленная рубашка. Ремень. Вжикает молния. Брюки Генри снимает особенно медленно, замечая, как огонь в темных глазах разгорается все ярче, обещая нечто незабываемое. В том, что он, абсолютно обнаженный, стоит перед Перри, есть что-то порочное и до предела возбуждающее. Сам Перри не спешит раздеваться, просто расстегивает несколько пуговок рубашечного ворота и закатывает рукава. Генри нервно сглатывает в ожидании.
Перри обходит его, внимательно рассматривая со всех сторон. Потом возвращается к бильярдному столу и ставит на зеленое сукно легкий узкий чемоданчик, открывает, оглядывает содержимое, будто решая, собирать ли кий снова, нежно касается лакированного дерева и вытаскивает шафт. Неспешно, явно раздразнивая и без того распаленного Генри, он, едва касаясь, проводит им по скуле, задевает немного приоткрытые губы, спускается вниз по шее, на которой видны еще отметины, оставшиеся с их прошлой встречи. Перри не оставляет без внимания и их. Медленно проводит по ключицам, заставляя Шоу разве что не прогибаться в желании соприкоснуться с ним.
— Не шевелись, — голос Перри абсолютно спокоен, хотя сам Генри уже готов стонать от невыносимого желания. Но он подчиняется — это тоже часть игры.
Гладкое полированное дерево скользит по груди, по животу, опускаясь все ниже. Перри проводит шафтом по ногам, побуждая расставить их еще шире. Легонько касается яичек. Генри выдыхает, но не двигается, и ему кажется, что невозможность пошевелиться только усиливает наслаждение. Перри нажимает сильнее, ласкает шафтом промежность, Генри не может сдержать стона, ему хочется большего… Но в этой игре ведет Перри, поэтому Генри только чуть подается вперед, чтобы полнее почувствовать, как прохладный шафт движется вдоль его напряженного члена. Генри опирается руками о бортик и закрывает глаза, не в силах наблюдать за путешествием холодной наклейки по его телу.
— Повернись, — на грани шепота говорит Перри на ухо. Генри обмирает, готовый безвольно распластаться по столу.
— Повернись! — жестче повторяет Перри, и Генри, наконец, выполняет просьбу… нет, приказ, произнесенный обманчиво-бархатным голосом.
Повернувшись, он ложится грудью на бильярдный стол, сукно царапает ставшие вдруг такими чувствительными соски, твердый бортик больно давит на член, возбуждая еще сильнее… Глаза Генри держит закрытыми, поэтому ориентируется на звуки. Шагов не слышно, только непонятный то ли шорох, то ли шепот. Прикосновение к коже чем-то более весомым. Турняк? Да… Неожиданный удар обжигает ягодицы, выбивает из груди вскрик, Генри дергается, но его успокаивает нежное поглаживание. Еще удар — и снова теплые пальцы гладят саднящее место. Так и продолжается: боль и ласка, пальцы сменяются губами, язык вылизывает следы, оставленные турняком.
Генри стонет, выгибается, когда Перри прохаживается наконечником вокруг ануса, и разочарованно вздыхает, поняв, что все ограничится только прикосновениями. Почему Перри не может ввести турняк внутрь, резко, сразу, раздвигая стенки ануса и причиняя боль? Лучше, конечно, не турняк… Но Перри дразнит его, лаская круговыми движениями, распаляя, разжигая. Перри нравится, когда Генри просит его, задыхаясь от пульсирующего в яйцах желания:
— Трахни меня…
— Я не слышу, — вкрадчиво произносят ему на ухо, — громче… Генри. Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты меня трахнул! — выкрикивает он. — Выеби меня!
— Вот видишь, умение формулировать свои желания очень важно для политика. Пожалуй, я даже проголосую за тебя.
Генри уже не соображает, что говорит ему Перри. Он чувствует только влажные, смоченные в чем-то густом, пальцы, настойчиво массирующие анус, интересно, как у Перри это получается?
— Сыграем, — соглашается Генри, подходя все ближе и пытаясь унять бурлящую в венах кровь. Усмешка на твердо очерченных губах заставляет его сглотнуть в предвкушении. Он еще не потерял рассудок, поэтому нервно оглядывается, подмечая, что нет ни бармена, в обычное время разливающего якобы кофе и чай, ни неприятного хозяина заведения. Зал пуст.
Генри никогда не знает, что Перри изобретет на этот раз, и это заводит. Безумно заводит! Неторопливо, не отводя глаз от спокойного, даже равнодушного лица Перри, он развязывает шейный платок и начинает расстегивать пиджак. За пиджаком, аккуратно повешенным на спинку стула, следует белоснежная накрахмаленная рубашка. Ремень. Вжикает молния. Брюки Генри снимает особенно медленно, замечая, как огонь в темных глазах разгорается все ярче, обещая нечто незабываемое. В том, что он, абсолютно обнаженный, стоит перед Перри, есть что-то порочное и до предела возбуждающее. Сам Перри не спешит раздеваться, просто расстегивает несколько пуговок рубашечного ворота и закатывает рукава. Генри нервно сглатывает в ожидании.
Перри обходит его, внимательно рассматривая со всех сторон. Потом возвращается к бильярдному столу и ставит на зеленое сукно легкий узкий чемоданчик, открывает, оглядывает содержимое, будто решая, собирать ли кий снова, нежно касается лакированного дерева и вытаскивает шафт. Неспешно, явно раздразнивая и без того распаленного Генри, он, едва касаясь, проводит им по скуле, задевает немного приоткрытые губы, спускается вниз по шее, на которой видны еще отметины, оставшиеся с их прошлой встречи. Перри не оставляет без внимания и их. Медленно проводит по ключицам, заставляя Шоу разве что не прогибаться в желании соприкоснуться с ним.
— Не шевелись, — голос Перри абсолютно спокоен, хотя сам Генри уже готов стонать от невыносимого желания. Но он подчиняется — это тоже часть игры.
Гладкое полированное дерево скользит по груди, по животу, опускаясь все ниже. Перри проводит шафтом по ногам, побуждая расставить их еще шире. Легонько касается яичек. Генри выдыхает, но не двигается, и ему кажется, что невозможность пошевелиться только усиливает наслаждение. Перри нажимает сильнее, ласкает шафтом промежность, Генри не может сдержать стона, ему хочется большего… Но в этой игре ведет Перри, поэтому Генри только чуть подается вперед, чтобы полнее почувствовать, как прохладный шафт движется вдоль его напряженного члена. Генри опирается руками о бортик и закрывает глаза, не в силах наблюдать за путешествием холодной наклейки по его телу.
— Повернись, — на грани шепота говорит Перри на ухо. Генри обмирает, готовый безвольно распластаться по столу.
— Повернись! — жестче повторяет Перри, и Генри, наконец, выполняет просьбу… нет, приказ, произнесенный обманчиво-бархатным голосом.
Повернувшись, он ложится грудью на бильярдный стол, сукно царапает ставшие вдруг такими чувствительными соски, твердый бортик больно давит на член, возбуждая еще сильнее… Глаза Генри держит закрытыми, поэтому ориентируется на звуки. Шагов не слышно, только непонятный то ли шорох, то ли шепот. Прикосновение к коже чем-то более весомым. Турняк? Да… Неожиданный удар обжигает ягодицы, выбивает из груди вскрик, Генри дергается, но его успокаивает нежное поглаживание. Еще удар — и снова теплые пальцы гладят саднящее место. Так и продолжается: боль и ласка, пальцы сменяются губами, язык вылизывает следы, оставленные турняком.
Генри стонет, выгибается, когда Перри прохаживается наконечником вокруг ануса, и разочарованно вздыхает, поняв, что все ограничится только прикосновениями. Почему Перри не может ввести турняк внутрь, резко, сразу, раздвигая стенки ануса и причиняя боль? Лучше, конечно, не турняк… Но Перри дразнит его, лаская круговыми движениями, распаляя, разжигая. Перри нравится, когда Генри просит его, задыхаясь от пульсирующего в яйцах желания:
— Трахни меня…
— Я не слышу, — вкрадчиво произносят ему на ухо, — громче… Генри. Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты меня трахнул! — выкрикивает он. — Выеби меня!
— Вот видишь, умение формулировать свои желания очень важно для политика. Пожалуй, я даже проголосую за тебя.
Генри уже не соображает, что говорит ему Перри. Он чувствует только влажные, смоченные в чем-то густом, пальцы, настойчиво массирующие анус, интересно, как у Перри это получается?
Страница 2 из 3
