Фандом: Ганнибал. Ярко-малиновые в свете торшера пятна крови на белоснежной простыне. Легкие, крошечные ворсинки пуха, разлетевшиеся по всей комнате. Запах паленых волос. Жар дешевого, электрического камина.
Добавить в моё избранное
10 мин, 57 сек 17312
С Лектером можно обходиться обрывками фраз. Главное нельзя передать словами. Возможно, поэтому Уиллу так тяжело смотреть в глаза другим людям — перед глазами раскрытые нараспашку души. Так ли видит их Ганнибал? Может ли он прямо сейчас посмотреть в душу Уилла?
— Да, — отвечает Грэм коротко.
— Он уже мертв?
Уилл поднимает взгляд. Ганнибалу не нужно даже обрывков фраз.
— Да.
Набожный отец узнал о планах дочери, успел до того, как та совершила великий грех, а после отправился в ад своими силами. Ощущать чужое намерение было, как обычно, легко, но на языке крутился вопрос: «Почему ты не умер там же?». Несуществующий призрак охотно ответил: «Нечистым не место подле ангелов».
Грэм смотрит на Ганнибала и думает о том, что, когда Лектера не станет, Уилл сможет умереть рядом. Есть преимущества в отсутствии белых крыльев. Ты не обязан следовать правилам чужой морали.
— Вы все еще хотите убить меня, Уилл?
Грэм слышит, как приоткрывается створка чужой двери, пропуская его внутрь.
— Нет, — он качает головой. — Нет.
Ганнибал удовлетворенно кивает, но по его лицу Уилл не видит, откуда пришло это чувство: от осознания правды или от обличения лжи. Створка захлопывается с глухим стуком, и Грэм вздрагивает от него. Шум нарастает, преобразовываясь, становясь знакомым, до боли знакомым стуком оленьих копыт. Ганнибал приближается, но Уилл по-прежнему не может открыть дверь навстречу.
Вечером он, как обычно, выпускает собак. Разномастная стая бежит прочь от дома с радостным лаем. Уилл садится на порог собственного дома и смотрит вдаль, радуясь тому, что этот вечер, наконец, похож на обычный. Успокоенное тишиной и одиночеством сознание ясно, воспоминания отступают перед прохладой вечернего воздуха и звуками мирной собачьей радости. Грэм закрывает глаза, сливаясь с окружающим миром, и чувствует, как в него проникают целые мили окрестных земель. Лес, равнина, шумящая вдали автострада — все становится им самим, и в этой бесконечности Уиллу видна знакомая до боли фигурка оленя.
Собачий лай становится тревожным. Стая бежит прочь от дома, туда, где Уилл видит плод собственных фантазий, и от этого совпадения глаза распахиваются сами собой.
— Доктор Лектер? — спрашивает Уилл. Вслух, потому что так можно отличить реальность от сна. Он разглядывает свои руки в поисках ответа: можно ли умереть в этой реальности? Можно ли в этой реальности убить? Затем, не уверенный до конца, возвращается в дом и берет ружье.
Просто чтобы быть уверенным.
Собачий лай слышно совсем далеко — идти туда в одиночку равносильно самоубийству. Уилл щурится, стараясь разглядеть впереди за опустившимися сумерками очертания деревьев. Закрывает глаза, прислушиваясь.
Далеко-далеко, звонко стуча копытами, бежит олень, и Грэму хочется запомнить в точности, где раздается звук, чтобы потом, когда рассветет, пойти и посмотреть на следы. Какими они будут? Человеческими, звериными?
Стая возвращается нехотя. Расстроенная, оскорбленная. Их гордость задета, и Уилл с тоской отмечает про себя, что испытывает то же разочарование. Охота сорвалась.
В кабинете Ганнибала стоит бутылка вина. Уилл замечает ее, едва переступив порог, потому что в точности знает все, что находится в этой комнате. Закрыв глаза, он может воспроизвести в памяти каждую полку, трещины на полу, цвет обивки кресел, блеск солнца на поверхности стола. Бутылка уже открыта, один наполовину полный бокал Лектер держит в руке. Второго Уилл найти не может.
— У вас праздник, доктор Лектер? — спрашивает Грэм, хотя ему хочется задать совсем другой вопрос: «Вы действительно приходили ко мне вчера вечером?».
— Трудный пациент, — отвечает Ганнибал. Его лицо как всегда непроницаемо, но за деревянной маской Уилл видит трещины раздражения. Раздражения, которое направлено не на него.
— Вы хотите поговорить о нем? — Грэм копирует интонацию Лектера, стараясь не превратить свой вопрос в фарс. Стараясь не вызвать у Ганнибала еще больше раздражения. Простая, невинная шутка, где нет крови, смерти или чего-то слишком личного. Возможно, нет.
— Сейчас ваше время, Уилл, и мы будем говорить о том, о чем хотите поговорить вы, — парирует Лектер. Грэм отмечает, как трещинки раздражения зарастают, превращаясь в легкую улыбку.
— Я хотел бы поговорить о том, что вы делаете, когда мое время заканчивается, — отвечает Уилл, ступая на шаткий лед чужой благосклонности. Алана однажды попросила его о большей стабильности. Представляет ли она, что человек, с которым она согласилась разделить постель теперь, куда более нестабилен? Приходит ли ей в голову, что Ганнибал, в отличие от Уилла, способен воплотить в жизнь любую свою фантазию? Знает ли она, что он может превратить ее собственную жизнь в ад?
— Мне кажется, Уилл, вас волнует что-то еще, — тихо говорит Лектер, отвлекая Уилла от накативших воспоминаний.
— Да, — отвечает Грэм коротко.
— Он уже мертв?
Уилл поднимает взгляд. Ганнибалу не нужно даже обрывков фраз.
— Да.
Набожный отец узнал о планах дочери, успел до того, как та совершила великий грех, а после отправился в ад своими силами. Ощущать чужое намерение было, как обычно, легко, но на языке крутился вопрос: «Почему ты не умер там же?». Несуществующий призрак охотно ответил: «Нечистым не место подле ангелов».
Грэм смотрит на Ганнибала и думает о том, что, когда Лектера не станет, Уилл сможет умереть рядом. Есть преимущества в отсутствии белых крыльев. Ты не обязан следовать правилам чужой морали.
— Вы все еще хотите убить меня, Уилл?
Грэм слышит, как приоткрывается створка чужой двери, пропуская его внутрь.
— Нет, — он качает головой. — Нет.
Ганнибал удовлетворенно кивает, но по его лицу Уилл не видит, откуда пришло это чувство: от осознания правды или от обличения лжи. Створка захлопывается с глухим стуком, и Грэм вздрагивает от него. Шум нарастает, преобразовываясь, становясь знакомым, до боли знакомым стуком оленьих копыт. Ганнибал приближается, но Уилл по-прежнему не может открыть дверь навстречу.
Вечером он, как обычно, выпускает собак. Разномастная стая бежит прочь от дома с радостным лаем. Уилл садится на порог собственного дома и смотрит вдаль, радуясь тому, что этот вечер, наконец, похож на обычный. Успокоенное тишиной и одиночеством сознание ясно, воспоминания отступают перед прохладой вечернего воздуха и звуками мирной собачьей радости. Грэм закрывает глаза, сливаясь с окружающим миром, и чувствует, как в него проникают целые мили окрестных земель. Лес, равнина, шумящая вдали автострада — все становится им самим, и в этой бесконечности Уиллу видна знакомая до боли фигурка оленя.
Собачий лай становится тревожным. Стая бежит прочь от дома, туда, где Уилл видит плод собственных фантазий, и от этого совпадения глаза распахиваются сами собой.
— Доктор Лектер? — спрашивает Уилл. Вслух, потому что так можно отличить реальность от сна. Он разглядывает свои руки в поисках ответа: можно ли умереть в этой реальности? Можно ли в этой реальности убить? Затем, не уверенный до конца, возвращается в дом и берет ружье.
Просто чтобы быть уверенным.
Собачий лай слышно совсем далеко — идти туда в одиночку равносильно самоубийству. Уилл щурится, стараясь разглядеть впереди за опустившимися сумерками очертания деревьев. Закрывает глаза, прислушиваясь.
Далеко-далеко, звонко стуча копытами, бежит олень, и Грэму хочется запомнить в точности, где раздается звук, чтобы потом, когда рассветет, пойти и посмотреть на следы. Какими они будут? Человеческими, звериными?
Стая возвращается нехотя. Расстроенная, оскорбленная. Их гордость задета, и Уилл с тоской отмечает про себя, что испытывает то же разочарование. Охота сорвалась.
В кабинете Ганнибала стоит бутылка вина. Уилл замечает ее, едва переступив порог, потому что в точности знает все, что находится в этой комнате. Закрыв глаза, он может воспроизвести в памяти каждую полку, трещины на полу, цвет обивки кресел, блеск солнца на поверхности стола. Бутылка уже открыта, один наполовину полный бокал Лектер держит в руке. Второго Уилл найти не может.
— У вас праздник, доктор Лектер? — спрашивает Грэм, хотя ему хочется задать совсем другой вопрос: «Вы действительно приходили ко мне вчера вечером?».
— Трудный пациент, — отвечает Ганнибал. Его лицо как всегда непроницаемо, но за деревянной маской Уилл видит трещины раздражения. Раздражения, которое направлено не на него.
— Вы хотите поговорить о нем? — Грэм копирует интонацию Лектера, стараясь не превратить свой вопрос в фарс. Стараясь не вызвать у Ганнибала еще больше раздражения. Простая, невинная шутка, где нет крови, смерти или чего-то слишком личного. Возможно, нет.
— Сейчас ваше время, Уилл, и мы будем говорить о том, о чем хотите поговорить вы, — парирует Лектер. Грэм отмечает, как трещинки раздражения зарастают, превращаясь в легкую улыбку.
— Я хотел бы поговорить о том, что вы делаете, когда мое время заканчивается, — отвечает Уилл, ступая на шаткий лед чужой благосклонности. Алана однажды попросила его о большей стабильности. Представляет ли она, что человек, с которым она согласилась разделить постель теперь, куда более нестабилен? Приходит ли ей в голову, что Ганнибал, в отличие от Уилла, способен воплотить в жизнь любую свою фантазию? Знает ли она, что он может превратить ее собственную жизнь в ад?
— Мне кажется, Уилл, вас волнует что-то еще, — тихо говорит Лектер, отвлекая Уилла от накативших воспоминаний.
Страница 2 из 4
