Фандом: Гарри Поттер. Что таится на задворках нашей памяти? Иногда мы так стремимся забыть некоторые события, выдрать их из сердца. А что, если наоборот? Ты просыпаешься и ничего не помнишь. Как вспомнить всё?
Добавить в моё избранное
131 мин, 43 сек 9443
Без них внутреннее око застилается туманом заклятия.
Перед глазами Рона вдруг совсем некстати нарисовалась картинка. Они с Гарри на уроке предсказаний смотрят в магический шар, и Рон замогильным голосом сообщает последнему, что в конце июля должен родиться маленький зануда в очках. Рон хихикнул. Лаванда посмотрела на него внимательно, чмокнула в щёчку и вышла, унеся с собой облако аромата лаванды. На пороге она обернулась: «Удачи, Рон! У тебя всё получится».
Рон остался один на один с новыми вопросами. Чем чёрт не шутит! Бред, конечно, всё что она тут наговорила, но просто вот так траурно сидеть сил нет. Лучшие магические умы бьются над разгадкой, а пока они бьются — время уходит. Рон встал и несколько раз прошёлся по комнате. Сосредоточился. Тишина нарушалась лишь эхом его шагов. Наверху кипит работа, люди пытаются спасти Гермиону. Несмотря на поздний час, никто не ушёл домой, Рон знал это. Но здесь, внизу, никого не было, и это было сейчас на руку.
Так. Боль. Физическая боль. Что нужно сделать? Он готов немедленно применить к себе круциатус, только вряд ли это поможет. Лаванда предупредила, что всё должно быть связано с Гермионой. Это должна быть её боль. Он должен почувствовать.
На десятом круге хождения закружилась голова. Сел на корточки, руки запустил в вихры, взлохматив их больше обычного. Вспомнил, как вот так же, как затравленный зверь, нарезал круги в другом мрачном месте — подвале поместья Мэнор, когда Гермиону пытала Беллатриса наверху. Ну конечно! Помешанная на чистоте крови маньячка Лестрейндж нанесла Гермионе не просто физические увечья. Попытка унизить, смешать с грязью, а, может быть, зависть? Что у человека не с чистой кровью такая чистая душа?
Рон вытащил палочку из заднего кармана джинсов, поднёс к запястью, закусил губу. Боль была дикая, но как ни странно, она приносила мрачное удовлетворение. Во-первых, физическая боль заглушала прочно сидящую душевную, а, во-вторых, это была ниточка надежды, что что-то сдвинулось в спасительной миссии. В глазах полыхало красным от боли, и лишь спустя несколько минут Рон смог разглядеть на запястье проступившее слово MUDBLOOD. Он выжег себе клеймо, которое оставила на руке Гермионы Белла. Интуитивно Рон знал, что нужно делать дальше. Он поднёс пульсирующую руку к склепу и приложил свежий ожог к поверхности. Не мог сказать, сколько прошло времени, потому что на какой-то период его сознание стало её сознанием. Он лежал на полу поместья Мэнор, на красивом начищенном до блеска паркете и видел в квадратиках отражение своего лица. Он был Роном, но видел Гермиону. Боль была такая сильная, что казалось невозможным терпеть. А потом вдруг всё резко прекратилось. Рон понял, что стоит вовсе не в поместье Малфой, а в Отделе Тайн, в круглой комнате. На той стороне, к которой Рон прижимался запястьем, появилась замочная скважина, затянутая дымкой. У него получилось. Он прошёл первое испытание болью. Немного посидел, отдышался. Сейчас бы бутылочку с бадьяном — руку саднило нещадно. Провёл по запястью палочкой, произнёс: «Vulnera sanentur». Нет, пожалуй, только у принца-полукровки получалось это мастерски. Но боль стала поменьше.
Так. Что теперь. Радоваться рано. Если верить легенде Лаванды, осталось ещё два этапа. Боль сердечная. Что нужно сделать? Использовать заклинание? Омут памяти? От отчаяния чуть не запаниковал. Что может храниться в сознании Гермионы, как боль душевная, острая, личная? Его уход тогда во время поисков? Виновато поёрзал. Нет, Лаванда сказала, что это что-то беззащитное, со стороны кажущее смехотворным, но важное для человека. Голова кругом. Кто знает, что творится в сердце у девчонок, да туда только сунься, заблудишься. Рон перепробовал разные варианты. Вспоминал все их размолвки, ссоры. Но это всё было не то. Он чувствовал это.
Сражённый усталостью, постоянными раздумьями, Рон не заметил, как уснул. Проснулся через несколько часов, кляня себя на чём свет стоит за растраченное время на сон. День пролетел стремительно. Воодушевлённые тем, что дело сдвинулось с мёртвой точки, все пытались дать совет, но только мешали сосредоточиться. К вечеру, когда в отделе никого не осталось, Рон с всё нарастающим ужасом понял, что он не знает, что же дальше. Тупик. Скоро должна прийти Лаванда. Если он не угадает загадку, не сможет постичь эту вторую боль, то в её приходе нет никакого смысла.
Он вспомнил, как на шестом курсе они забежали целоваться с Лавандой в пустой класс и обнаружили там Гермиону с Гарри. Лаванда захихикала, довольно-смущённая, а он стоял сконфуженный, как дурак. А потом Гермиона вышла и… Господи, он точно дурак!
Рон поднял палочку и произнёс: «Oppugno». Воздух вокруг зазвенел. Он снова был не здесь. Он был Гермионой, и дикая боль предательства, ревности и чего-то ещё, не позволяющее оформиться в сердце до конца строгим разумом. Боль любви.
В тот момент, когда его сознание вынырнуло на поверхность, и он осознал себя снова Роном, из ниоткуда возникли жёлтенькие птички, которых он не создавал.
Перед глазами Рона вдруг совсем некстати нарисовалась картинка. Они с Гарри на уроке предсказаний смотрят в магический шар, и Рон замогильным голосом сообщает последнему, что в конце июля должен родиться маленький зануда в очках. Рон хихикнул. Лаванда посмотрела на него внимательно, чмокнула в щёчку и вышла, унеся с собой облако аромата лаванды. На пороге она обернулась: «Удачи, Рон! У тебя всё получится».
Рон остался один на один с новыми вопросами. Чем чёрт не шутит! Бред, конечно, всё что она тут наговорила, но просто вот так траурно сидеть сил нет. Лучшие магические умы бьются над разгадкой, а пока они бьются — время уходит. Рон встал и несколько раз прошёлся по комнате. Сосредоточился. Тишина нарушалась лишь эхом его шагов. Наверху кипит работа, люди пытаются спасти Гермиону. Несмотря на поздний час, никто не ушёл домой, Рон знал это. Но здесь, внизу, никого не было, и это было сейчас на руку.
Так. Боль. Физическая боль. Что нужно сделать? Он готов немедленно применить к себе круциатус, только вряд ли это поможет. Лаванда предупредила, что всё должно быть связано с Гермионой. Это должна быть её боль. Он должен почувствовать.
На десятом круге хождения закружилась голова. Сел на корточки, руки запустил в вихры, взлохматив их больше обычного. Вспомнил, как вот так же, как затравленный зверь, нарезал круги в другом мрачном месте — подвале поместья Мэнор, когда Гермиону пытала Беллатриса наверху. Ну конечно! Помешанная на чистоте крови маньячка Лестрейндж нанесла Гермионе не просто физические увечья. Попытка унизить, смешать с грязью, а, может быть, зависть? Что у человека не с чистой кровью такая чистая душа?
Рон вытащил палочку из заднего кармана джинсов, поднёс к запястью, закусил губу. Боль была дикая, но как ни странно, она приносила мрачное удовлетворение. Во-первых, физическая боль заглушала прочно сидящую душевную, а, во-вторых, это была ниточка надежды, что что-то сдвинулось в спасительной миссии. В глазах полыхало красным от боли, и лишь спустя несколько минут Рон смог разглядеть на запястье проступившее слово MUDBLOOD. Он выжег себе клеймо, которое оставила на руке Гермионы Белла. Интуитивно Рон знал, что нужно делать дальше. Он поднёс пульсирующую руку к склепу и приложил свежий ожог к поверхности. Не мог сказать, сколько прошло времени, потому что на какой-то период его сознание стало её сознанием. Он лежал на полу поместья Мэнор, на красивом начищенном до блеска паркете и видел в квадратиках отражение своего лица. Он был Роном, но видел Гермиону. Боль была такая сильная, что казалось невозможным терпеть. А потом вдруг всё резко прекратилось. Рон понял, что стоит вовсе не в поместье Малфой, а в Отделе Тайн, в круглой комнате. На той стороне, к которой Рон прижимался запястьем, появилась замочная скважина, затянутая дымкой. У него получилось. Он прошёл первое испытание болью. Немного посидел, отдышался. Сейчас бы бутылочку с бадьяном — руку саднило нещадно. Провёл по запястью палочкой, произнёс: «Vulnera sanentur». Нет, пожалуй, только у принца-полукровки получалось это мастерски. Но боль стала поменьше.
Так. Что теперь. Радоваться рано. Если верить легенде Лаванды, осталось ещё два этапа. Боль сердечная. Что нужно сделать? Использовать заклинание? Омут памяти? От отчаяния чуть не запаниковал. Что может храниться в сознании Гермионы, как боль душевная, острая, личная? Его уход тогда во время поисков? Виновато поёрзал. Нет, Лаванда сказала, что это что-то беззащитное, со стороны кажущее смехотворным, но важное для человека. Голова кругом. Кто знает, что творится в сердце у девчонок, да туда только сунься, заблудишься. Рон перепробовал разные варианты. Вспоминал все их размолвки, ссоры. Но это всё было не то. Он чувствовал это.
Сражённый усталостью, постоянными раздумьями, Рон не заметил, как уснул. Проснулся через несколько часов, кляня себя на чём свет стоит за растраченное время на сон. День пролетел стремительно. Воодушевлённые тем, что дело сдвинулось с мёртвой точки, все пытались дать совет, но только мешали сосредоточиться. К вечеру, когда в отделе никого не осталось, Рон с всё нарастающим ужасом понял, что он не знает, что же дальше. Тупик. Скоро должна прийти Лаванда. Если он не угадает загадку, не сможет постичь эту вторую боль, то в её приходе нет никакого смысла.
Он вспомнил, как на шестом курсе они забежали целоваться с Лавандой в пустой класс и обнаружили там Гермиону с Гарри. Лаванда захихикала, довольно-смущённая, а он стоял сконфуженный, как дурак. А потом Гермиона вышла и… Господи, он точно дурак!
Рон поднял палочку и произнёс: «Oppugno». Воздух вокруг зазвенел. Он снова был не здесь. Он был Гермионой, и дикая боль предательства, ревности и чего-то ещё, не позволяющее оформиться в сердце до конца строгим разумом. Боль любви.
В тот момент, когда его сознание вынырнуло на поверхность, и он осознал себя снова Роном, из ниоткуда возникли жёлтенькие птички, которых он не создавал.
Страница 29 из 37
