Амнезия или яркий духом и разумом

Они покружились в воздухе, затем сбились в плотный клин и тараном набросились на дверь ловушки. Раздался лёгкий хлопок из самой сердцевины возникшего матового золотого облачка, а когда оно рассеялось, Рон не увидел больше птичек. На месте замочной скважины исчезла пелена, застилавшая входное отверстие.

Не успел Рон немного прийти в себя, отворилась входная дверь. Он подпрыгнул, всё ещё находясь во власти того давешнего воспоминания и готовый к атаке гермиониных канареек. Уши его горели.

Лаванда сразу поняла, что Рон справился с двумя уровнями контрзаклятья. Она тут же радостно принялась извлекать из сумки магический шар, травки и прочую ерунду, не переставая восхищаться Роном.

— Рон, я знала, что ты справишься! Ой, не могу поверить! Я читала, что два этапа удавалось проходить единицам, ну не успевали, ты понимаешь. Что это было? Как ты догадался?

— Не важно. Лаванда, давай просто ты мне поможешь понять, что там есть ещё, ладно?

Лаванда вздохнула, потом занялась только ей одной известными манипуляциями. Она зажгла в тесной комнате свои благовония, смотрела в шар, бормотала себе под нос, закрывала глаза, раскачивалась из стороны в сторону. От трав у Рона заслезились его собственные глаза, но он боялся упустить момент, когда Лаванда разгадает последнюю загадку.

Наконец, когда к слезящимся глазам добавилась тупая боль в виске, Лаванда вышла из транса. Лицо её было слегка вытянувшимся. Она неспешно убрала свои приспособления обратно в сумку, задумчиво хмурясь.

— Ну, Лаванда, — не выдержал Рон. — Что? Тебе удалось понять? Какая ещё боль скрыта здесь?

— Знаешь, я не очень понимаю, что мне сказал шар. Ну, то есть, я всё прекрасно разобрала, ты здорово поработал и очистил путь к внутреннему оку, но я не понимаю значения. Это боль тайны. У Гермионы есть тайна.

Теперь и у Рона лицо слегка вытянулось. Час от часу не легче! И что ему теперь делать? И следом в голове звоночек — что ещё за тайна?

— Но это ещё не всё, — подытожила задумчиво Лаванда. — Я поняла, что это тайна, которая есть у Гермионы, но о которой она не знает. Как-то так.

— Бред какой-то.

— Сама не понимаю, что это значит. Возможно, кто-то что-то знает о Гермионе? Но это должно быть тесно связано с ней. И боль. Не забывай — это должна быть боль. То есть в данном случае боль тайны, того, что эта тайна уйдёт в могилу вместе с жертвой. Ой… Я не про Гермиону, — Лаванда побелела под взглядом Рона, — я в общих чертах. Не пойму, как это может быть одновременно неизвестно Гермионе и неизвестно никому, раз это останется с ней? Может, ты прости, у неё есть тайный поклонник? Ну, допустим, Гермиона не знает о его чувствах, а это настоящие такие чувства, от сердца.

— Лаванда. Ты знаешь, из какой ягоды было любимое варенье Альбуса Дамблдора?

Лаванда вытаращила глаза от неожиданного вопроса, но послушно ответила:

— Из малины.

— Вот и иди в малину!

Лаванда закрывала и открывала рот, как рыба, выброшенная на берег.

— Прости. Я тебе очень благодарен и всё такое, но мне лучше одному подумать над всем. Прости, правда. И спасибо тебе, — Рон устало потрепал Лаванду по плечу.

После молчаливого ухода Лаванды он остался опять один на один со своим страхом не успеть и сплошными загадками. Тайна. Боль тайны. Что это может быть? Первая идея была настолько смехотворно абсурдной, что он даже хмыкнул. Он представил, что профессор Флитвик завысил Гермионе баллы на экзамене, и та обманным путём получила выше ста, что, в принципе, было нереальным.

Господи, ну и бредятина в голове. При чём тут Флитвик, его оценки и прочая ерунда?

Всё равно в мозг будто кто тумана напустил, и выудить хоть завалящую здравую мысль было невозможно. Из-за отсутствия собственных идей Рон невольно вернулся к гипотезе Лаванды. Если у Гермионы кто-то есть, пусть она даже не знает про это, что ему делать? Отлавливать всё мужское население от шестнадцати до шестидесяти, приводить сюда и пытать, какую боль они почувствуют, если Гермионы не станет? И не только мужское. Рон истерически захохотал до слёз. Нервы сдают. Слёзы истерики сменились настоящим воем.

Он стучался в эту чёртову дверь, пробовал разные заклинания, просил, умолял, содрал себе все ногти, отчаянно царапая замочную скважину. Так, наверное, сходят с ума. Он не переживёт этого. Не сможет. Вот так сидеть и знать, что она в двух шагах, а пройти ему эти два шага никак не удаётся. После лёгкого помешательства впал в ступор. Это тупик. Он не знает, как разгадать третье испытание. Лёг перед дверью и долго так лежал, пока в сумерках уже не пришла Молли. Сумерки были на улице. Здесь, внизу, одинаково было мрачно, безнадёжно и угрюмо. Время остановилось. И утром оно остановится совсем. Остались считанные часы, а он ничего не смог сделать.

Молли села рядом, прямо на пол, положила голову Рона себе на колени и принялась его укачивать, как в детстве.