Фандом: Гарри Поттер. Посмотрела я тут на пейринги к своему фику «Ее сердце»: из шести заявленных четыре — с моей любимой Гермионой. Ужаснулась и подумала: «Ну и шалава!» Ощутила настоятельную потребность объяснить читателю, откуда что взялось…«Вбоквел» к«Ее сердце».
Добавить в моё избранное
16 мин, 11 сек 3295
как любовь Северуса Снейпа к Лили Эванс. Годрикова Лощина с готовностью приняла, впитала эту муку, и теперь ее отравная горечь служит вечным напоминанием: даже самое благословенное чувство может убивать.
Северус Снейп. Профессор зельеварения. Двойной шпион. Ужас хогвартсских подземелий. Истерзанная, измученная душа и сокрушительный шквал эмоций под непрошибаемой броней холодной презрительности. Кто знал об этом?
Я знала. И как же мне было хорошо с тобой, профессор! Я пытаюсь вспомнить, с чего все началось, но у меня не получается. Помню только невозможный, сумасшедший, голодный поцелуй и шероховатую прохладу стены школьного коридора. Снейп, зажимающий Грейнджер посреди школы — есть отчего спятить. Но в тот безумный месяц все было за нас. Никто не задавался вопросом, что я регулярно забываю в подземельях. Никто не интересовался, с чего ты стал придираться ко мне втрое чаще, по любому поводу и без повода назначая отработки. Мы ни разу не попались на глаза ни студентам, ни преподавателям — нас иногда заставала только луна, но она хорошо умеет хранить тайны.
Ты стал для меня откровением и осознанием. Ты показал мне меня. Ты — сдержанный, сильный, умный… взрослый. И я — взъерошенный воробьенок в твоих теплых уверенных ладонях. Ты открывал передо мной бездонные глубины чувственности, и мне с трудом верилось, что это все — для меня.
Как легко ты ломал мои стереотипы и вынуждал пересматривать свои убеждения! В спорах с тобой я могла кричать до хрипоты, доказывая свою правоту, а ты одной меткой фразой стирал мои аргументы в пыль. Ты снимал с меня мои принципы, как шелуху с луковицы, обнажая мою совсем не гриффиндорскую сущность. Ты открывал мне глаза на ужасные вещи, я злилась на тебя за это, потому что понимала — ты прав. Ты всегда был прав.
Ты пристрастил меня к быстрому жесткому сексу и красному десертному вину. Как-то, изрядно тяпнув этого вот вина, я начала делиться с тобой своими планами из серии «когда закончится война». Ты слушал внимательно, мрачнея с каждым моим словом, а потом отрубил: «Дура! Твоя война никогда не закончится!» Я обомлела и готова была разреветься, но ты, заметив это, заговорил мягче:«Ты выдающаяся ведьма, Гермиона. Но ты — магглорожденная ведьма. Если ты захочешь добиться в нашем мире чего-то более значительного, чем должность старшего помощника младшего секретаря в Министерстве, тебе придется с боем брать каждую ступеньку, каждый шаг. Ты изо дня в день будешь доказывать, что ты лучше других. Ты будешь лезть из кожи вон, но к тебе все равно будут относиться как к пустому месту. Тебе придется использовать всю хитрость, все коварство, всю злобу, которые ты только сможешь в себе найти. Придется забыть про честность и благородство, придется шагать по головам, врать, льстить, ложиться под нужных людей… На войне все средства хороши, и тебе этой войны не избежать». Я все-таки заплакала, и тогда ты взял мое лицо в ладони и прошептал, глядя в глаза: «Ты все сможешь. Лотос растет в грязи и болотном иле, но сам всегда чист. Ты умна и красива. Это убийственное сочетание. Сейчас ты — почти ребенок, но ты расцветешь, и мужчины будут падать к твоим ногам, как упал я. Ты — настоящая беда»…
Ты называл меня бедой и горем, но ни разу не назвал радостью, даже в насмешку. Называл невыносимой всезнайкой, своим личным боггартом, своим смертным грехом, бешеной кошкой называл… Лишь однажды, в нашу последнюю ночь, с твоих строгих губ слетело: «Девочка моя»…
Мы с тобой говорили обо всем на свете, но никогда — о нас. Никаких «нас» не существовало, были ты и я. У тебя и меня не было такого будущего, в котором могли бы возникнуть«мы». Ты не собирался выжить в войне, а я собиралась. Ты не представлял того, что произойдет после, а я мечтала о победе и счастье. Несовпадение…
Я до сих пор считаю себя «богаче всех в Египте». Ведь я видела, как ты улыбаешься. Я видела то легкое, довольное движение твоих губ, когда ты понял, что ты у меня — первый. Я видела твою одобрительную усмешку, когда мне удавалось (как редко!) отстоять свою точку зрения. Видела чуть надменную полуулыбку, когда поздно вечером (или рано утром, тут уж как повезет) ты сдавал меня с рук на руки Гарри и его мантии-невидимке, чтобы я могла незаметно вернуться в Гриффиндорскую башню. Мои дорогие мальчишки прикрывали нас с тобой, как только могли… И единственную настоящую улыбку, задумчивую и печальную, я видела, когда сказала, что люблю тебя.
Я не лгала тебе. Я действительно любила. Но ты? Я так и не узнала, зачем была нужна тебе. Секс? Вряд ли тебя прельщали девственницы-заучки, которые даже целоваться толком не умеют. Возможно, тебе просто нужен был хоть кто-то, кто любил бы тебя… Но зачем тогда ты по собственной воле носился со мной, заботился о моей репутации и безопасности (наплевав на себя при этом, кстати!), учил, наставлял, оберегал? Я, рациональная и расчетливая Гермиона Грейнджер, предпочитаю не раскладывать по полочкам феномен нашего романа.
Северус Снейп. Профессор зельеварения. Двойной шпион. Ужас хогвартсских подземелий. Истерзанная, измученная душа и сокрушительный шквал эмоций под непрошибаемой броней холодной презрительности. Кто знал об этом?
Я знала. И как же мне было хорошо с тобой, профессор! Я пытаюсь вспомнить, с чего все началось, но у меня не получается. Помню только невозможный, сумасшедший, голодный поцелуй и шероховатую прохладу стены школьного коридора. Снейп, зажимающий Грейнджер посреди школы — есть отчего спятить. Но в тот безумный месяц все было за нас. Никто не задавался вопросом, что я регулярно забываю в подземельях. Никто не интересовался, с чего ты стал придираться ко мне втрое чаще, по любому поводу и без повода назначая отработки. Мы ни разу не попались на глаза ни студентам, ни преподавателям — нас иногда заставала только луна, но она хорошо умеет хранить тайны.
Ты стал для меня откровением и осознанием. Ты показал мне меня. Ты — сдержанный, сильный, умный… взрослый. И я — взъерошенный воробьенок в твоих теплых уверенных ладонях. Ты открывал передо мной бездонные глубины чувственности, и мне с трудом верилось, что это все — для меня.
Как легко ты ломал мои стереотипы и вынуждал пересматривать свои убеждения! В спорах с тобой я могла кричать до хрипоты, доказывая свою правоту, а ты одной меткой фразой стирал мои аргументы в пыль. Ты снимал с меня мои принципы, как шелуху с луковицы, обнажая мою совсем не гриффиндорскую сущность. Ты открывал мне глаза на ужасные вещи, я злилась на тебя за это, потому что понимала — ты прав. Ты всегда был прав.
Ты пристрастил меня к быстрому жесткому сексу и красному десертному вину. Как-то, изрядно тяпнув этого вот вина, я начала делиться с тобой своими планами из серии «когда закончится война». Ты слушал внимательно, мрачнея с каждым моим словом, а потом отрубил: «Дура! Твоя война никогда не закончится!» Я обомлела и готова была разреветься, но ты, заметив это, заговорил мягче:«Ты выдающаяся ведьма, Гермиона. Но ты — магглорожденная ведьма. Если ты захочешь добиться в нашем мире чего-то более значительного, чем должность старшего помощника младшего секретаря в Министерстве, тебе придется с боем брать каждую ступеньку, каждый шаг. Ты изо дня в день будешь доказывать, что ты лучше других. Ты будешь лезть из кожи вон, но к тебе все равно будут относиться как к пустому месту. Тебе придется использовать всю хитрость, все коварство, всю злобу, которые ты только сможешь в себе найти. Придется забыть про честность и благородство, придется шагать по головам, врать, льстить, ложиться под нужных людей… На войне все средства хороши, и тебе этой войны не избежать». Я все-таки заплакала, и тогда ты взял мое лицо в ладони и прошептал, глядя в глаза: «Ты все сможешь. Лотос растет в грязи и болотном иле, но сам всегда чист. Ты умна и красива. Это убийственное сочетание. Сейчас ты — почти ребенок, но ты расцветешь, и мужчины будут падать к твоим ногам, как упал я. Ты — настоящая беда»…
Ты называл меня бедой и горем, но ни разу не назвал радостью, даже в насмешку. Называл невыносимой всезнайкой, своим личным боггартом, своим смертным грехом, бешеной кошкой называл… Лишь однажды, в нашу последнюю ночь, с твоих строгих губ слетело: «Девочка моя»…
Мы с тобой говорили обо всем на свете, но никогда — о нас. Никаких «нас» не существовало, были ты и я. У тебя и меня не было такого будущего, в котором могли бы возникнуть«мы». Ты не собирался выжить в войне, а я собиралась. Ты не представлял того, что произойдет после, а я мечтала о победе и счастье. Несовпадение…
Я до сих пор считаю себя «богаче всех в Египте». Ведь я видела, как ты улыбаешься. Я видела то легкое, довольное движение твоих губ, когда ты понял, что ты у меня — первый. Я видела твою одобрительную усмешку, когда мне удавалось (как редко!) отстоять свою точку зрения. Видела чуть надменную полуулыбку, когда поздно вечером (или рано утром, тут уж как повезет) ты сдавал меня с рук на руки Гарри и его мантии-невидимке, чтобы я могла незаметно вернуться в Гриффиндорскую башню. Мои дорогие мальчишки прикрывали нас с тобой, как только могли… И единственную настоящую улыбку, задумчивую и печальную, я видела, когда сказала, что люблю тебя.
Я не лгала тебе. Я действительно любила. Но ты? Я так и не узнала, зачем была нужна тебе. Секс? Вряд ли тебя прельщали девственницы-заучки, которые даже целоваться толком не умеют. Возможно, тебе просто нужен был хоть кто-то, кто любил бы тебя… Но зачем тогда ты по собственной воле носился со мной, заботился о моей репутации и безопасности (наплевав на себя при этом, кстати!), учил, наставлял, оберегал? Я, рациональная и расчетливая Гермиона Грейнджер, предпочитаю не раскладывать по полочкам феномен нашего романа.
Страница 2 из 5
