Если бы боги пели

Глаза его помрачнели, и я вдруг понял, что он подумал, увидев меня.

— Патрокл, — ответил я. — Я исполнил желание матери.

Приподняв брови, он рассматривал меня — на мне все еще был мой покрытый кровью панцирь вместо белых одежд бредущей в Аид души.

— Ты жив, — выдохнул он. — Ты…

— Я стал богом, — сказал я, и лицо его осветилось радостью, словно рой светлячков пролетел мимо него. Потом Патрокл нахмурился:

— Но как ты попал сюда? Как ты прошел мимо Цербера?

— Я покажу тебе. Пойдем!

— Ахилл… — Патрокл отстранился от меня. — Мое время истекло.

— Нет! — я потряс головой и прижал его к себе. — Я не отпущу тебя. Ты не уйдешь от меня, я так решил!

Я видел, как он колеблется. Страх клубился в душе моей, сдавливал грудь, не давая дышать. Что, если он решит отвернуться от меня и продолжить свой путь с остальными покойниками? Что, если он уйдет бродить по полям Элизиума, оставив меня горевать в одиноком бессмертии? Что, если…

— Патрокл, — прошептал я, не в силах отпустить его, хотя его рука предостерегающе сжала мою шею.

— Хорошо. Идем, — сказал он мне в шею, и голос его был дуновением летнего ветра на коже. — Пока не поздно.

Я взял его за руку, холодную, как у мертвеца, и повел за собой, надеясь, что скоро его кожа снова будет гореть бронзой. Когда мы выходили из ворот, я снова принялся петь. Патрокл удивленно взглянул на меня, но, заметив спящего стража, не сказал ни слова. Уши Цербера чуть дернулись, когда мы проходили мимо, но он не проснулся, и мы добрались до ладьи.

Харон уже отталкивался от берега, так что мы бросились бежать, и я запрыгнул на корму, зная — надеясь — что Патрокл следует за мной. Ноги его ударили о дно ладьи, и не было звука прекрасней в моей жизни. Где-то позади проснулся Цербер, я услышал разрывающий душу вой — одна из душ избежала предназначенной ей судьбы. Перевозчик изумленно смотрел на нас, позволяя ладье скользить против течения.

— Смерть больше не манит тебя? — спросил Харон. Патрокл замер рядом со мной, не отводя глаз от тянущихся из мутной воды рук, будто ждал, что Харон столкнет его туда, к ним.

— Я снова обрел жизнь, — сухо ответил я, а ладонь моя застыла на рукояти меча.

— Мой путь обратно так одинок, — задумчиво проговорил Харон. — Так что я не против оказать вам услугу.

— Ты щедр, — Патрокл все еще не отрывал взгляда от воды. Я погладил его по руке и снова услышал тихий смешок Харона:

— Вот увидишь, о вашем походе еще сложат песни. Я спрошу, когда вернусь за вами.

Путь обратно казался быстрее и короче, волны мягко качали ладью, неся ее вперед. Когда Харон бросил якорь, я без раздумья прыгнул в воду.

— Ахилл, — позвал меня Патрокл. Я поднял глаза, встречая его взгляд. — Ты уверен?

Вопрос сорвался с его губ, и я вздрогнул. Он отвернулся, не выдержав моего молчания, и сел на край ладьи. Он действительно верил, что я могу передумать?

Спаси их. Ради меня.

Проси что угодно, но не это.

Если ты меня любишь…

Я сглотнул. Подошел к нему, раздвигая воду, и поднял на руки, как ребенка. Того, ради кого бог спустился с Олимпа. Того, кто сам не знал, как он прекрасен, не знал, не ведал…

— Нет и никогда не будет никого, — сказал я, неся его к выходу из пещеры, — никого другого, за кем я спустился бы в Аид.

Его губы коснулись моего подбородка. Он прижался щекой к моей шее, и я крепче обхватил его — не отдам.

Я вынес его наружу, где волны набегали на берег белогривыми жеребцами. Быть может, мать была недовольна, что мне удалось. Быть может, она была счастлива, что я вернулся — несмотря на то, с кем. Фетида оставила нас в покое, о ней напоминали только холодные волны и цепляющиеся к ногам водоросли.

Я не обращал внимания — боги не чувствуют холода, они не смертные. Я держал Патрокла на руках и дышал им. Его кожа больше не была бледной и прозрачной, она снова стала теплой бронзой, такой же, как до его падения от руки Гектора. Дойдя до прибрежной скалы, я поцеловал его, и мне было все равно, кто мог следить за нами. Я стал богом, остальным оставалось только принять нас. Мне не требовалось больше ничье одобрение, и если найдется певец, осмелившийся сложить о нас песню, я возьму его под свою защиту.

На губах его был вкус инжира и нагретого меда. Они прижимались к моим, как тогда, когда мы были юны и только узнавали друг друга. Я прикасался к нему, нежно и бережно, опускаясь все ниже. Распахнул его тунику, он помог мне избавиться от одежд, и вот мы уже лежали рядом на озаряемой луной скале. Патрокл выдыхал мое имя, как молитву, и я знал, что так и должно быть. Он был моим верховным жрецом, моим голосом среди смертных.

Я покрывал поцелуями его кожу, я пил его, словно нектар. Руки Патрокла опустились в мои волосы и потянули, пока наши губы снова не встретились.