Фандом: Ориджиналы. Со времен «Брачной лихорадки» прошло 18 лет. У короля Эжена подросли собственные сыновья-близнецы, и вот однажды младший из них едет в соседнее королевство, чтобы привезти старшему давно сговоренную невесту. Это его первое дипломатическое задание, на нем кардинальская сутана — и ему неполных семнадцать лет. Чем встретит его чужой непривычный двор, какой окажется маленькая полонская принцесса?
Добавить в моё избранное
98 мин, 52 сек 12631
И ты бы сам вложил мою руку в ладонь принца Рышарда…
«И хорошо, что этого не будет, — с неожиданным малодушием подумал король. — Чтобы я, да добровольно»… Вслух же он сказал иное:
— Да я только рад был бы… И на жениха твоего лично посмотрел, да и с Эугениушем встретился — шутка ли, десять лет не виделись!
— Ой! — Агнешка внезапно встрепенулась. — А точно-точно правда, что принц Роберт, который к нам едет, совсем такой же, как принц Рышард?
Любомир почувствовал, что его губ снова касается усмешка: как же все-таки легко сбить девушку с одной мысли на другую. Может, и права супруга, говоря, что, несмотря на грусть по родительскому дому, новый все равно манит сильнее. С другой стороны, сама-то Олеся родной страны не покидала, и не совсем уж чужие люди ее окружали.
— Сам не видел, — гоня от себя тревожные мысли, ответил король дочери. — Я же их встречал в последний раз тогда же, когда и ты — шестилетними мальчуганами. Прехорошенькими, надо заметить — ну да у Эугениуша других и не могло быть.
— Я не помню! — чуть вздернутый на кончике нос — точно такой же, как и у отца — недовольно сморщился. — Ни короля их, ни принцев… Помню только, что белобрысые они все…
Любомир поперхнулся. Помнила дочь, похоже, и правда скверно: ибо ни одному человеку не пришло бы в голову назвать золотые кудри альвийского короля «белобрысыми». А может, и к лучшему, что не помнит. И взрослого-то человека десять лет могли кардинально изменить, а уж что оно сделало с шестилетними мальчишками — тут и представить трудно. Пусть смотрит на них чистым взором, не заслоненным воспоминаниями.
Робер с наслаждением протянул ладони к огню. В первые минуты он даже не ощущал его жара — таким окоченевшим был. Пламя, весело плясавшее в огромном камине, манило, приковывая взгляд и заставляя едва ли не погружать в него руки. Впрочем, Роберу казалось, что он и целиком бы туда влез с удовольствием — лишь бы согреться! — но остатки здравого смысла, оставшиеся не заледеневшими, удерживали от этого опрометчивого шага.
Юного принца-кардинала раздирало множество противоречивых мыслей. В последние часы, пока его голову занимала единственная «Господи, как же холодно!», они поутихли, однако, стоило хоть немного отогреться, все они стали добиваться внимания к себе.
Сказать, что Робер не желал этой поездки, значило бы ничего не сказать. Он не имел ничего против женитьбы своего брата на полонской принцессе, однако очень бы хотел, чтобы сие мероприятие обошлось без его активного участия. Младший из принцев-близнецов с удивительным для столь юных лет спокойствием принял решение отца посвятить его духовной карьере. На самом деле, это было даже очень хорошей идеей, со временем понял Робер. Теперь было, что противопоставить брату, когда тот тянул его в какие-то совсем уж шумные и беспокойные забавы. Мучительные занятия в фехтовальном зале прекратились, и времени на столь любезные сердцу книги увеличилось. В течение двух лет Робер ощущал себя счастливейшим человеком на земле.
По исполнении шестнадцати лет оказалось, что для получения кардинальского звания необходимо отправиться в Рим. Юного принца, никогда не то что не покидавшего пределов Альвии, но и ни разу не расстававшегося ни с отцом, ни с братом, охватил приступ паники. Впервые в жизни Робер почувствовал стремление взять пример с Ришара и закатить скандал на тему «Никуда не поеду!» Однако его останавливало то, что скандал придется закатывать отцу, а этого Робер не мог себе позволить. Король Эжен был тяжело болен, и с него более чем достаточно выходок старшего сына. Ришар то ли не видя, то ли не желая видеть, сколько беспокойства доставляет отцу, подчас усугублял его и без того далеко не самое лучшее состояние, но Робер, каждый раз сгорая от стыда за брата, давно дал себе слово не следовать этим пагубным примерам.
В результате в Рим он все-таки поехал. Город альвийскому принцу понравился, но люди — нет. Они говорили слишком много, слишком громко, слишком быстро и, будто даже этого им казалось недостаточно, усиленно подкрепляли свою речь размашистыми жестами. Впрочем, с людьми он всегда сходился тяжело, но больше римлян в целом ему не приглянулись только завсегдатаи папского дворца. Столкнувшийся с несколькими десятками кардиналов, Робер ощутил себя неприлично юным. От того, что единственный кардинал его лет являлся незаконнорожденным сыном самого Папы, было только хуже — настолько, что принц, на здоровье никогда особо не жаловавшийся, почувствовал себя больным.
Церемонию посвящения он не запомнил совершенно и облегченно вздохнул, лишь вернувшись на родину. Робер помнил, как, оставшись наедине с братом, вцепился в него и никак не мог отпустить. Кажется, он еще и совершенно позорным образом разревелся, ибо Ришар смущенно и неумело его утешал, а такого благородного поведения за шебутным дофином отродясь не водилось.
«И хорошо, что этого не будет, — с неожиданным малодушием подумал король. — Чтобы я, да добровольно»… Вслух же он сказал иное:
— Да я только рад был бы… И на жениха твоего лично посмотрел, да и с Эугениушем встретился — шутка ли, десять лет не виделись!
— Ой! — Агнешка внезапно встрепенулась. — А точно-точно правда, что принц Роберт, который к нам едет, совсем такой же, как принц Рышард?
Любомир почувствовал, что его губ снова касается усмешка: как же все-таки легко сбить девушку с одной мысли на другую. Может, и права супруга, говоря, что, несмотря на грусть по родительскому дому, новый все равно манит сильнее. С другой стороны, сама-то Олеся родной страны не покидала, и не совсем уж чужие люди ее окружали.
— Сам не видел, — гоня от себя тревожные мысли, ответил король дочери. — Я же их встречал в последний раз тогда же, когда и ты — шестилетними мальчуганами. Прехорошенькими, надо заметить — ну да у Эугениуша других и не могло быть.
— Я не помню! — чуть вздернутый на кончике нос — точно такой же, как и у отца — недовольно сморщился. — Ни короля их, ни принцев… Помню только, что белобрысые они все…
Любомир поперхнулся. Помнила дочь, похоже, и правда скверно: ибо ни одному человеку не пришло бы в голову назвать золотые кудри альвийского короля «белобрысыми». А может, и к лучшему, что не помнит. И взрослого-то человека десять лет могли кардинально изменить, а уж что оно сделало с шестилетними мальчишками — тут и представить трудно. Пусть смотрит на них чистым взором, не заслоненным воспоминаниями.
Робер с наслаждением протянул ладони к огню. В первые минуты он даже не ощущал его жара — таким окоченевшим был. Пламя, весело плясавшее в огромном камине, манило, приковывая взгляд и заставляя едва ли не погружать в него руки. Впрочем, Роберу казалось, что он и целиком бы туда влез с удовольствием — лишь бы согреться! — но остатки здравого смысла, оставшиеся не заледеневшими, удерживали от этого опрометчивого шага.
Юного принца-кардинала раздирало множество противоречивых мыслей. В последние часы, пока его голову занимала единственная «Господи, как же холодно!», они поутихли, однако, стоило хоть немного отогреться, все они стали добиваться внимания к себе.
Сказать, что Робер не желал этой поездки, значило бы ничего не сказать. Он не имел ничего против женитьбы своего брата на полонской принцессе, однако очень бы хотел, чтобы сие мероприятие обошлось без его активного участия. Младший из принцев-близнецов с удивительным для столь юных лет спокойствием принял решение отца посвятить его духовной карьере. На самом деле, это было даже очень хорошей идеей, со временем понял Робер. Теперь было, что противопоставить брату, когда тот тянул его в какие-то совсем уж шумные и беспокойные забавы. Мучительные занятия в фехтовальном зале прекратились, и времени на столь любезные сердцу книги увеличилось. В течение двух лет Робер ощущал себя счастливейшим человеком на земле.
По исполнении шестнадцати лет оказалось, что для получения кардинальского звания необходимо отправиться в Рим. Юного принца, никогда не то что не покидавшего пределов Альвии, но и ни разу не расстававшегося ни с отцом, ни с братом, охватил приступ паники. Впервые в жизни Робер почувствовал стремление взять пример с Ришара и закатить скандал на тему «Никуда не поеду!» Однако его останавливало то, что скандал придется закатывать отцу, а этого Робер не мог себе позволить. Король Эжен был тяжело болен, и с него более чем достаточно выходок старшего сына. Ришар то ли не видя, то ли не желая видеть, сколько беспокойства доставляет отцу, подчас усугублял его и без того далеко не самое лучшее состояние, но Робер, каждый раз сгорая от стыда за брата, давно дал себе слово не следовать этим пагубным примерам.
В результате в Рим он все-таки поехал. Город альвийскому принцу понравился, но люди — нет. Они говорили слишком много, слишком громко, слишком быстро и, будто даже этого им казалось недостаточно, усиленно подкрепляли свою речь размашистыми жестами. Впрочем, с людьми он всегда сходился тяжело, но больше римлян в целом ему не приглянулись только завсегдатаи папского дворца. Столкнувшийся с несколькими десятками кардиналов, Робер ощутил себя неприлично юным. От того, что единственный кардинал его лет являлся незаконнорожденным сыном самого Папы, было только хуже — настолько, что принц, на здоровье никогда особо не жаловавшийся, почувствовал себя больным.
Церемонию посвящения он не запомнил совершенно и облегченно вздохнул, лишь вернувшись на родину. Робер помнил, как, оставшись наедине с братом, вцепился в него и никак не мог отпустить. Кажется, он еще и совершенно позорным образом разревелся, ибо Ришар смущенно и неумело его утешал, а такого благородного поведения за шебутным дофином отродясь не водилось.
Страница 2 из 28
