Символ мудрости

Потому что если не спросить, то тот будет улыбаться, рассказывать что-нибудь интересное, как всегда, потом спросит, как дела в мастерских, и будет слушать, а потом потащит в постель и… и на этом месте Мерфи замутило. Не потому, что противно было себе это представить. А потому что, наоборот, его заводила одна мысль о руках Белла, о его губах, дыхании, о срывающемся от нетерпения голосе, об этом оленьем взгляде — желание делает его особенно глубоким, притягивающим… Черт, если продолжать в том же духе, он и самого Беллами может не дождаться.

Рядом с ним Мерфи чувствовал себя не просто нужным, а по-настоящему желанным, важным… любимым.

И от всего этого придется отказаться. Потому что все это теперь будет враньем. Белл врет потому, что боится навредить. Мерфи врать не умеет. Он просто не сможет. Даже боясь навредить.

— Привет!

Распахнувшаяся дверь застала врасплох. И не дала времени на подготовку. Поэтому вместо ответного приветствия Мерфи сказал:

— Я тебя когда-нибудь привязывал?

— Чего?

Беллами застыл на пороге. Одна рука автоматически прикрыла дверь, вторая привычным жестом растерянности нырнула в копну буйных кудрей. Мерфи некстати вспомнил, как однажды сказал, что ему нравится зарываться в эти кудри пальцами, и чем кудрей больше — тем лучше… с тех пор Беллами почти перестал стричься. Слегка подравнивал, когда волосы в глаза лезть начинали, но не более того. И это было круто. Потому что — для него.

— Я говорю, я когда-нибудь тебя привязывал? — не позволил он себе сбиться. Карий недоуменный взгляд, такой привычный, такой родной и… оленячий, на этот раз не растопил, как всегда, а разозлил, больно уколов. — Я заставлял тебя давать мне клятвы верности, я тебе на совесть давил? Я тебе что, девчонка нервная, что ты правду сказать боишься?

— Джон…

— Ты свободен, понимаешь? Ты можешь делать, что хочешь, влюбляться, в кого хочешь, спать, с кем хочешь, ты мне ничего не должен. Зачем ты врешь?

Беллами закаменел лицом, и это принесло облегчение, потому что, глядя в те оленьи глазищи, бороться с желанием наплевать на все и простить не глядя было практически невозможно. Но нужно.

— А кто говорит про клятвы и совесть? — прищурился Беллами.

Действительно.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? Какую правду тебе надо?

— А их много? — не удержался Мерфи от язвительности, словно поднял щит.

Беллами сделал шаг назад и прислонился спиной к закрытой двери, не меняя нового выражения лица — жестко сжатые губы, разжимающиеся только для сухих отрывистых вопросов, прищуренные глаза. Вот черт, да он обиделся! Это не чувство вины, которое должно было проявиться, это настоящая обида.

— Что ты хочешь знать? Спроси, рискни. Без истерик.

Истерика? Чушь. Он спокоен. Было бы из-за чего истерить. Подумаешь, сейчас они дружно развалят все хорошее, что у них было. Он сам и развалит. Белл не хотел это ломать, а он — захотел. Идиот, можно же было не так… Можно было не в лоб с порога! Но уже поздно. Уже получилось в лоб.

— Зачем ты врешь, что задерживаешься на работе?

Он ждал ответного «в лоб», потому что Белл уже разозлился, но тот внезапно смутился, растеряв всю каменность, и ничего не ответил, только взгляд скользнул куда-то в стенку. Это добавило раздражения, и Мерфи не остановился:

— Ну вот и скажи правду, без истерик. Скажи, что тебе нужна Макинтайр. Скажи, что у вас много общего и вам вместе интересно. Скажи, что со мной тебе хорошо, но уже скучно и недостаточно. Я же не идиот, Блейк, я пойму!

Беллами закусил губу, когда Мерфи назвал его по фамилии, как раньше, давно-давно в прошлой жизни, когда они слишком отдалились друг от друга, чтобы помнить имена.

— Я надеялся, ты не успеешь ничего узнать, — вдруг сказал он так же смущенно, как и выглядел.

Да что ж такое! Ну давай, самое время оленя из себя построить!

Мерфи хотел вскочить, но у него все еще плохо получалось резко подниматься на ноги, и, пока он перехватывал поудобнее палку для опоры, Беллами в два шага оказался рядом и стремительно опустился на колени. Он что, прощения собрался просить? Как в идиотских любовных романах, о которых с таким презрением рассказывала та же, мать ее, Макинтайр, прочитавшая всю библиотеку в горе Уэзер?

— Мне была нужна Харпер, потому что она умеет то, чего не умею я.

Мерфи почувствовал, что сейчас скажет что-нибудь не то, и прикусил язык. В конце концов, он был уверен, что в постели нет ничего, чего бы Беллами Блейк не умел, и никакая Макинтайр его ничему новому научить не может. Значит, пошлости говорить не стоит.

— Да, мне с ней было интересно. И, может, еще будет. Только…

— Только это не то, что я подумал, — все еще ехидно сказал Мерфи. Злость и тревога стремительно испарялись. Он еще ничего не понимал, но Белл не врал сейчас. И не собирался уходить.