Фандом: Гарри Поттер. С того дня, как Ремус находит в себе силы признаться Сириусу в своих чувствах, минует больше месяца. Ни тот, ни другой не возвращаются к этой волнительной, но опасной теме.
Добавить в моё избранное
56 мин, 29 сек 12437
Полдюжины рубашек, форменные свитера, брюки классического кроя — кому они нужны теперь? Отпороть нашивки и носить их на работу? Внезапно Ремус улавливает знакомый запах… Хогвартс! С тоской рука об руку приходит ярость. Полнолуние близко. Ремус левитирует стопку одежды на полку шкафа и с грохотом захлопывает дверцу. В комнату входит мама.
— Чего это ты тут устроил такой шум? — улыбаясь, спрашивает она, но Ремус видит в ее глазах сомнение и страх.
— Извини, я случайно.
Мама присаживается на пол возле разоренного чемодана.
— Покажи мне что-нибудь особенное, — в ее голосе столько безмятежности и непосредственности, что Ремус облегченно выдыхает и садится рядом.
— Например, что?
— Волшебство. Покажи мне волшебство!
Ремус смеется и, взмахнув палочкой, выпускает в воздух стайку ярких и веселых колибри.
— С ума сойти! — мама протягивает к ним руки. — Они живые?!
— Эм-м… Отчасти.
— А еще что-нибудь?
Ремус достает из чемодана первое, что попадает под руку — брючный ремень — и превращает его в миниатюрный красный паровоз с десятком вагончиков.
— Боже мой, прелесть какая, — мама тянется, чтобы взять его в руки, но Ремус останавливает ее.
— Погоди, он еще слишком горячий. Вы не умеете это… выдерживать.
— Что это значит?
— Я не совсем могу тебе объяснить, но, если я правильно понял из маггловской физики, его молекулярная и атомная структуры были нарушены, а это значит, что они ускорились и… В связи с этим сильно разогрелись. Мне не навредит это, а ты можешь получить ожог.
Мама смотрит на Ремуса с восхищением. От этого взгляда ему становится неловко.
— Во мне с самого начала было что-то не так, да? В смысле — по-другому, — смущенно говорит он.
— Тогда, может быть не стоит удивляться и всему остальному?
Некоторое время Ремус рассеянно смотрит на паровоз, пыхающий паром, а потом до него вдруг доходит двусмысленность маминого вопроса. Настороженный, он поворачивается к ней.
— Что ты имеешь в виду?
Мама улыбается.
— Мама?
Но она лишь проводит рукой по его волосам.
— Боже мой, какой же ты стал, Ремус…
— Взрослый?
— Чужой.
— Мама, что ты себе навыдумывала?! — Ремус с удовольствием трется о ее ладонь носом и смеется. — Что это значит?
— Почему ты мне ничего не сказал?
У Ремуса нехорошо холодеет в животе. Шустрые колибри лопаются, оставляя после себя дымок и едва уловимый цветочный запах; паровоз становится черным, как его брючный ремень, и на нем проявляются признаки металлической пряжки.
— Чего не сказал?
Мама кивает головой, поглаживая Ремуса по плечу.
— Вы слишком много видите. Ты и твой отец. Слишком много, чтобы не замечать главное. Все то время, что вы разговаривали вчера в кухне, я стояла возле двери, — мама улыбается и, с извиняющимся видом добавляет:
— Мне нужно было поставить цветы в вазу, вот я и…
Ремус закрывает лицо руками: какой позор!
— Знаешь, — продолжает мама, — с одной стороны, мне стоило бы, наверное, прервать разговор и зайти в кухню, вроде — так было бы честнее с моей стороны. Но тогда, подумай сам, разве тебе хватило бы решимости продолжить разговор с папой? А я так поняла, что тебе стало легче после этой исповеди, так неужели?
— Мама…
— Нет, погоди. Я уже достаточно молчала, дай и мне теперь сказать. Я понимаю, что ты хотел пощадить меня, пожалел мои нервы, но ты не подумал, о том, что я все равно догадалась бы, что это не просто желание бросить учебу из-за твоей болезни? Ты готов солгать мне, лишь бы я пребывала в блаженном неведении? Ты оберегал меня от одной боли, но разве ты не понимаешь, что своим молчанием ты заставил бы меня переживать еще больше? А взяв с отца обещание не говорить мне — ты и его обрек на…
— Мама!
— Нет, Ремус, стой! — она решительно берет его за руки. — Все вместе мы пережили такую чудовищную трагедию, Ремус, неужели ты мог подумать, что твои чувства, твоя… натура, заставят меня стыдится тебя, или, чего доброго, страдать? Я каждый день молюсь и благодарю Бога за то, что он подарил мне тебя и папу, за то, что мне выпал шанс знать большее, за то, что мы так близки и любим друг друга, тогда почему?
— Мама! — Ремус утыкается в ее плечо. — Я слишком сильно люблю тебя, чтобы заставить тебя сомневаться и страдать.
— Вот как? Да. Тут ты точно унаследовал папин характер. Вы никогда до конца не разберетесь в людях, но уже заранее начинаете оберегать их, беря под свое полное покровительство. Вы думаете, что лишь вам одним даровано быть сильными и смелыми, принимать жизненно важные решения. Герои, нечего сказать!
Мама гладит Ремуса по спине. На мгновение ему чудится, что у него на загривке отрастает и становится дыбом шерсть.
— Чего это ты тут устроил такой шум? — улыбаясь, спрашивает она, но Ремус видит в ее глазах сомнение и страх.
— Извини, я случайно.
Мама присаживается на пол возле разоренного чемодана.
— Покажи мне что-нибудь особенное, — в ее голосе столько безмятежности и непосредственности, что Ремус облегченно выдыхает и садится рядом.
— Например, что?
— Волшебство. Покажи мне волшебство!
Ремус смеется и, взмахнув палочкой, выпускает в воздух стайку ярких и веселых колибри.
— С ума сойти! — мама протягивает к ним руки. — Они живые?!
— Эм-м… Отчасти.
— А еще что-нибудь?
Ремус достает из чемодана первое, что попадает под руку — брючный ремень — и превращает его в миниатюрный красный паровоз с десятком вагончиков.
— Боже мой, прелесть какая, — мама тянется, чтобы взять его в руки, но Ремус останавливает ее.
— Погоди, он еще слишком горячий. Вы не умеете это… выдерживать.
— Что это значит?
— Я не совсем могу тебе объяснить, но, если я правильно понял из маггловской физики, его молекулярная и атомная структуры были нарушены, а это значит, что они ускорились и… В связи с этим сильно разогрелись. Мне не навредит это, а ты можешь получить ожог.
Мама смотрит на Ремуса с восхищением. От этого взгляда ему становится неловко.
— Во мне с самого начала было что-то не так, да? В смысле — по-другому, — смущенно говорит он.
— Тогда, может быть не стоит удивляться и всему остальному?
Некоторое время Ремус рассеянно смотрит на паровоз, пыхающий паром, а потом до него вдруг доходит двусмысленность маминого вопроса. Настороженный, он поворачивается к ней.
— Что ты имеешь в виду?
Мама улыбается.
— Мама?
Но она лишь проводит рукой по его волосам.
— Боже мой, какой же ты стал, Ремус…
— Взрослый?
— Чужой.
— Мама, что ты себе навыдумывала?! — Ремус с удовольствием трется о ее ладонь носом и смеется. — Что это значит?
— Почему ты мне ничего не сказал?
У Ремуса нехорошо холодеет в животе. Шустрые колибри лопаются, оставляя после себя дымок и едва уловимый цветочный запах; паровоз становится черным, как его брючный ремень, и на нем проявляются признаки металлической пряжки.
— Чего не сказал?
Мама кивает головой, поглаживая Ремуса по плечу.
— Вы слишком много видите. Ты и твой отец. Слишком много, чтобы не замечать главное. Все то время, что вы разговаривали вчера в кухне, я стояла возле двери, — мама улыбается и, с извиняющимся видом добавляет:
— Мне нужно было поставить цветы в вазу, вот я и…
Ремус закрывает лицо руками: какой позор!
— Знаешь, — продолжает мама, — с одной стороны, мне стоило бы, наверное, прервать разговор и зайти в кухню, вроде — так было бы честнее с моей стороны. Но тогда, подумай сам, разве тебе хватило бы решимости продолжить разговор с папой? А я так поняла, что тебе стало легче после этой исповеди, так неужели?
— Мама…
— Нет, погоди. Я уже достаточно молчала, дай и мне теперь сказать. Я понимаю, что ты хотел пощадить меня, пожалел мои нервы, но ты не подумал, о том, что я все равно догадалась бы, что это не просто желание бросить учебу из-за твоей болезни? Ты готов солгать мне, лишь бы я пребывала в блаженном неведении? Ты оберегал меня от одной боли, но разве ты не понимаешь, что своим молчанием ты заставил бы меня переживать еще больше? А взяв с отца обещание не говорить мне — ты и его обрек на…
— Мама!
— Нет, Ремус, стой! — она решительно берет его за руки. — Все вместе мы пережили такую чудовищную трагедию, Ремус, неужели ты мог подумать, что твои чувства, твоя… натура, заставят меня стыдится тебя, или, чего доброго, страдать? Я каждый день молюсь и благодарю Бога за то, что он подарил мне тебя и папу, за то, что мне выпал шанс знать большее, за то, что мы так близки и любим друг друга, тогда почему?
— Мама! — Ремус утыкается в ее плечо. — Я слишком сильно люблю тебя, чтобы заставить тебя сомневаться и страдать.
— Вот как? Да. Тут ты точно унаследовал папин характер. Вы никогда до конца не разберетесь в людях, но уже заранее начинаете оберегать их, беря под свое полное покровительство. Вы думаете, что лишь вам одним даровано быть сильными и смелыми, принимать жизненно важные решения. Герои, нечего сказать!
Мама гладит Ремуса по спине. На мгновение ему чудится, что у него на загривке отрастает и становится дыбом шерсть.
Страница 11 из 16
