Чтобы помнили

— спросил Малфой вечером, когда мы гуляли в парке возле пансиона.

Парк был роскошен: липы в этом году распустились в мае, почти на месяц раньше. Деревья, словно юные кокетки, украсили себя душистыми, источающими нежный аромат желтоватыми цветами. За аллеей лип раскинулся виноградник, огороженный с одной стороны каменным забором, а с другой — морем. Сам пансион находился на небольшом полуострове, соединённом с сушей тонким перешейком, который с приливом скрывался под толщей воды.

Порой пансион напоминал мне крепость, порой — дом отшельника. Ближайшая маггловская деревня находилась в двух часах ходьбы, а антиаппарационный барьер и магглоотталкивающие чары препятствовали визитам незваных гостей. Кто-то посчитал бы это место тюрьмой, я же видела в нём спасение.

Никаких надоедливых журналистов или случайных знакомых, никакого притворного сочувствия или столь раздражающей меня жалости. Гораздо проще смириться с бедой, когда о ней не напоминают каждые пять минут.

— Страшно, — честно призналась я.

— По тебе не скажешь, что ты чего-то боишься.

В последнее время Малфой часто хмурился, отчего гладкий лоб пересекли ранние морщины, а бледность и измождённый вид наводили на нехорошие мысли. Его постоянно лихорадило, но он редко жаловался и просил о помощи.

— Какой в этом смысл? — в свою очередь задала я вопрос, остановившись. — Что изменится, если я буду рыдать днями напролёт? Это ничего не исправит.

Я отвернулась, ощущая, как покраснело от досады лицо, а на глаза навернулись злые слёзы. Со стороны казалось, что я любовалась липами, а шмыганье носом — это пустое. Может, у меня аллергия, с кем не бывает.

Малфой не повёлся на столь дешёвый трюк. Он подошёл совсем близко, встав у меня за плечом, сказал:

— Извини. Глупо получилось, — и протянул мне мой же мандарин.

Не удержавшись, я рассмеялась, но всё же взяла фрукт.

— Мерлин, Малфой! Неужели ты его до сих пор не съел?

— Не смог почистить. У меня здорова только одна рука.

— И ты хочешь, чтобы я очистила его для тебя?

— Не только для меня. Так и быть, поделюсь с тобой долькой — я не жадный.

Я оглянулась и увидела, что он всё так же серьёзен, как и утром, но губы нет-нет да подрагивают в едва сдерживаемой усмешке. Кривоватой и вымученной, впрочем, как и у меня.

Кивнув, я очистила фрукт от кожуры, разломила и протянула половину Драко:

— Перемирие?

Он покачал головой и сказал:

— Мир.

Он был прав — нам незачем больше враждовать.

Жаль, что мы поняли это так поздно.

Два дня спустя, в воскресенье, когда нас могли навещать друзья и родные, ко мне пришли Гарри и Рон, к Драко — миссис Малфой. Если друзья пытались меня ободрить и развеселить, то Нарцисса казалась холодной и безразличной к судьбе сына. Мы сидели на летней веранде, пили чай и обменивались новостями. Малфои же гуляли по липовой алее. Статные, бледные, словно узники, которых только-только выпустили из подземелья, они были похожи на кого угодно, но только не на семью.

Я украдкой наблюдала за ними, вполуха слушая Рона, и всё никак не могла избавиться от ощущения, что вижу перед собой тени, а не живых людей.

— Гермиона! — окликнул меня Гарри.

Я посмотрела на него, улыбнулась и сказала:

— Извини. Задумалась. Так ты решил поступать в школу авроров?

Он кивнул:

— Без приключений жить скучно.

— Хочешь стать героем?

— Хочу остаться человеком. Как ни крути, а это гораздо сложнее, чем спасать мир.

Он улыбнулся той грустной доброй улыбкой, которую я всегда в нём любила. Что бы ни случилось, у меня всегда будет человек, который примет и поддержит, который станет не только другом, но и утешением, точкой отсчёта в этой новой и такой непонятной жизни после войны.

Вечером я постучала в комнату к Малфою. Дверь была приоткрыта, но входить без приглашения я считала неприличным. Он сидел на кровати и смазывал израненную руку мазью. Раны затянулись, но кисть до сих пор плохо сгибалась, отчего он с трудом мог писать, колдовать и застёгивать пуговицы на рубашке.

— Помочь? — предложила я.

Драко молча протянул мне банку с мазью. Я зачерпнула жёлтую маслянистую пасту, терпко пахнущую можжевельником и табаком, и стала аккуратно втирать её в шрамы. Бугристые, красные, горячие даже на ощупь, они наверняка тревожили и причиняли боль.

— Ты не боишься меня?

— Почему я должна тебя бояться? — вопросом на вопрос ответила я.

— Я почти оборотень. До полнолуния осталась неделя, — пояснил Малфой.

— Ты не знаешь наверняка. Антидот может подействовать…

— … а может и нет, — перебил он и играючи потянул за прядь волос, заставляя наклониться ближе, ощутить его дыхание на своей коже. Драко снова мучил жар, отчего на его щеках горел нездоровый румянец, а лоб покрылся испариной.