Взгляд с другой стороны

Император, которому он предан, но которому не доверяет? Смеет ли он сам нарушить то обещание, которое дал ему некогда старый Эзар — «только я, и больше никто»? Он больше не был новичком, стажером, юным младшим офицером. Он — Саймон Иллиан, воплощение Глаз Гора, глава Службы безопасности Империи. Опора и Голос Грегора Форбарры, даже если тот больше ему не верит. Правая рука Эйрела Форкосигана, даже если ничем не может ему из заточения помочь. Что ему теперь делать?

Временно отставной шеф СБ Иллиан сидел в камере после неудавшегося допроса, разглядывал бесстрастный белый потолок и не знал ответа.

Следствие не отступилось от заманчивой идеи гипнотического допроса, как выяснил Иллиан уже назавтра. Он не знал, благодарить ли ему небо за то, что его дознавателям не удалось додуматься до изощренной идеи самогипноза, или проклинать за их более неуклюжие прямые попытки. Очевидно, от записей психологов, проводивших его обработку двадцать лет назад, сохранились лишь обрывки, но это не мешало полковнику армейской СБ претендовать на лавры археолога, пытаясь собрать целое из отдельных черепков.

Призыв следователя к воинской стойкости капитана Иллиана или его преданности Империи прозвучал откровенной демагогией и ничем не помог; под дозой транквилизатора Иллиан честно терпел, стиснув зубы, пока было возможно, но тем эффектнее оказалась слепая паника, в которой он вывихнул себе запястье, выдрал руку из недостаточно тесно затянутых ремней и своротил челюсть неудачно подвернувшемуся технику. Все это сопровождалось воплями, что он не подопытный кролик, и черной руганью, усвоенной еще в пору уличной, а затем и казарменной юности. Выдирался Иллиан из своих оков с упрямством берсерка, и полковник, самым цензурным из доставшихся которому эпитетов было «вивисектор с руками из жопы», в отчаянии схватился за парализатор.

Когда Иллиан очнулся, он лежал на своей койке, глаза ему резал яркий свет потолочного плафона, запястье в медицинском фиксаторе болело, но тошноты, по крайней мере, не чувствовалось. Сверившись со внутренним хроно, он обнаружил, что времени уже десять утра, а почесав зудящее предплечье, обнаружил там как минимум две отметины от пневмошприца. Понятно — синергин и, скорее всего, снотворное, удержавшее его в койке до утра и избавившее от постпарализационной дрожи.

Иллиан всегда считал себя человеком крайне выдержанным, и случившаяся буйная истерика для него самого стала неприятным сюрпризом. Он, морщась от стыда, просмотрел вчерашнюю запись заново, и решил, что хорошо в ней было лишь одно — он не успел разрыдаться.

Наверное, стоит извиниться перед полковником, хотя бы формально. Два наиболее очевидных способа заставить подследственного говорить правду — вывернуть ему руки по-старинке или вкатить наисовременнейшую дозу фаст-пенты — у следователя отобрали. Очевидно, что тот пытался теперь выкрутиться, как мог, подстегиваемый требованиями сверху о скорейшем продвижении дела. Иллиан, которому за свою карьеру не раз случалось вытрясать сведения из интересующего его субъекта, испытывал к следователю нечто вроде сочувствия. Вроде. Очень отдаленно. И не отказался бы поменяться сейчас с армейским полковником местами, какие бы трудности у того ни были.

Неутихающее чувство иррациональной обиды ворочалось где-то на периферии сознания, и с этим надо было заканчивать. Пожалуй, холодная вода и гимнастика если не помогут ему вернуть самоуважение, то хотя бы встряхнут мозги. Иллиан поднялся, ощущая, что все тело затекло и спина ноет, и подумал с раздражением, что пятьдесят лет — уже не двадцать. Редкая и неприятная для него мысль, которую он машинально отогнал в дальний угол сознания. И сосредоточился на насущном.

Он только успел покончить с утренней едой (каша гречневая с мясом, саморазогревающаяся, рацион военного образца, артикул сто восемь жэ дробь шестнадцать, и пластиковая колба с чаем, едва теплым, чтобы заключенный не попытался превратить кипяток в оружие или навредить себе самому), как в двери лязгнул замок. Иллиан поморщился — хотя бы на четверть часа свободного времени перед допросом он рассчитывал, но распорядок дня арестанта не в его власти. Интересно, что сегодня? Тугая повязка на вывихнутой руке позволяла было надеяться, что попыток его привязать больше не предусмотрено, но Иллиан всерьез не рассчитывал на такую мифическую вещь, как гуманизм спецслужб.

Порог его камеры переступил, однако, не конвойный, а незнакомый майор в повседневной зеленой форме. Волосы темно-русые с проседью, сложение плотное, избыточный вес в пределах нормы… прищурясь, Иллиан разглядел в петлицах вместо армейских скрещенных мечей или привычных Глаз Гора медицинскую змею над чашей. Психолог или военный хирург, интересно?

— Доброе утро, капитан Иллиан, — умеренно приветливо поздоровался врач. — Полагаю, вы не очень рады меня видеть, но… не уделите ли мне немного времени?

— Как обычно, не возражаю, — отозвался Иллиан сухо.