Марионетки

Она была пустой и мрачной, но на противоположной стороне виднелась дверь.

— Думаешь, это выход?

— Слишком просто, Уизли.

Несколько шагов, толчок, и их ослепил свет, такой яркий, что от него заслезились глаза. Громкое тиканье часов оглушало. Рон посмотрел внутрь и выругался.

Стены закрывали десятки зеркал, отчего комната казалась гораздо больше, чем была на самом деле. Посреди неё стояли стеклянные колпаки, под которыми находились люди, подобно марионеткам подвешенные на верёвках.

Во вскрытой груди Паркинсона тикали часы, но сам он улыбался и подмигивал. Миссис Гойл сидела на стуле и поддерживала требуху, вываливающуюся из живота. Её руки были перемазаны в крови и слизи, но часы на месте печени ярко блестели, будто их недавно почистили. Под следующим колпаком устроились третья и четвертая жертвы — мистер и миссис Дейл. У женщины часы тикали в глазницах. Она ласково улыбалась мужу и протирала платком циферблат на его затылке. А рядом со всем этим безумием на полу сидела миссис Малфой и укачивала на руках куклу.

— Вы так долго шли. Мы с Люциусом вас заждались. — Она улыбнулась и позвала: — Подойдите ближе! Осталось совсем недолго.

— Так это ты? — Малфой вошёл в комнату, с отвращением глядя на марионеток. — Но зачем?

— Всё ради Люциуса. Я скучаю по нему. — Нарцисса говорила так, будто для неё не было ничего важнее, чем вернуть мужа. — А Плакальщик скоро придёт и съест Уизли.

Марионетки выглядели беззаботными и счастливыми. Мистер Паркинсон поправлял лацканы пиджака и поглядывал на миссис Гойл. Та хихикала, словно юная девица, а кишки сине-фиолетовыми змеями скользили на пол, оставаясь лежать возле её ног нелепым украшением. Рону казалось, что его сейчас стошнит. Зрелище было настолько отвратительным и дурно пахнущим, что ему приходилось дышать через раз.

Миссис Малфой продолжала отчитывать сына:

— Надо же было такое придумать: продать мэнор. Это наш дом. Наш! Люциус никогда не простит меня, если я его не уберегу.

— Отец мёртв, ему плевать на поместье.

— Замолчи! Это ты во всём виноват. Ты будешь наказан.

Прекрасное лицо Нарциссы искривила ненависть, делая его безобразным, диким, отталкивающим. Она прижимала к себе куклу так сильно, что, казалось, вот-вот сломает её, а осколки фарфора разлетятся в стороны и изрешетят на своём пути всех и вся.

Но опасаться им надо было не миссис Малфой. Раздался цокот, а затем во всех зеркалах появилась тень с кровавой дырой вместо рта. Белесые грязные волосы обрамляли лицо, но не могли скрыть ни голода в алых глазах, ни уродливого тела, ни острых когтей. Поджарая, с острыми выпирающими рёбрами и вытянутой мордой, она походила на оборотня, но на её шкуре не было ни клока шерсти.

Тварь оскалилась. Широкие ноздри раздулись — она принюхалась, пытаясь определить, где находится следующая жертва, а потом, сгруппировавшись, прыгнула.

Рон сделал самый глупый поступок в своей жизни — закрыл собой Драко и Нарциссу — и взмахнул палочкой, выкрикивая заклинание и понимая, что не успевает. От столкновения он упал. Палочка выпала из рук, но даже с ней у него не было ни единого шанса противостоять Плакальщику.

Острые зубы сомкнулись на плече, разрывая плоть. Кость хрустнула и сломалась, будто была не толще прутика. Лапа с силой надавила на грудь, кроша рёбра. От боли хотелось кричать и ругаться, но сил хватило только на стон, короткий и безнадёжный.

Последнее, что запомнил Рон — зловонный запах, так напоминающий дыхание Сивого.

Рон лежал на кровати, лениво слушая сказку.

— … и он забрал непослушного ребенка и съел, — читал Драко. Его голос убаюкивал, но Рон знал, что спать нельзя — обидится. — Плакальщик мог вернуть к жизни мёртвого. За это он брал плату — магию пяти волшебников или волшебниц, которых надо было принести в жертву и выбрать проводник — любую вещь, используемую в ритуалах, будь то стилет, кристалл или часы…

— Хочешь меня напугать?

В мягкой обложке, потрёпанная по краям, книга выглядела жалко. Но Драко нравилось каждый вечер читать её вслух. Иногда сказки попадались добрые и поучительные, иногда жуткие и пробирающие до дрожи.

— Возможно.

Драко усмехнулся, ласково перебирая рыжие волосы, а потом склонился и поцеловал. Первый шаг всегда делал он — за всё время, что они вместе, это стало своеобразной традицией. Как и холодные руки, которые так приятно было согревать.

— Ай! — воскликнул Рон, ощутив, что его укусили.

Открыв глаза, он увидел, что лицо Драко вытянулось, превращаясь в жуткую морду, а на руках выросли острые когти. Тварь рассмеялась, заливисто и визгливо, и, замахнувшись, вспорола ему горло.

Рон лежал на полу, ощущая пульсирующую боль во всём теле. Плакальщик кричал и вертелся волчком, пытаясь сбить огонь. Пол был усеян осколками разбитых зеркал, а марионетки изломанными куклами висели на верёвках, позабытые и никому не нужные.