Jolt

Дезерэтт всё ещё сжимал нож.

Тихо притворив за собой дверь, Кобальт дошёл на цыпочках до лестничной площадки и раскрыл тетрадь:

«Жертва. Терял сопротивление по экспоненте. Терял веру. Не потерял любовь. Наполовину сломлен, но имеет огромный резерв для восстановления. Вещество владеет им до тех пор, пока вреда приносит столько же, сколько и пользы. Подозрения сняты. Беру его в помощь для расследования. Но только так, чтоб этот гордый дух ада не заметил».

Питер, приободрившись, вернулся в коридор и выбрал следующую дверь.

X — черный

Зеркала… Господи, ещё никогда в его жизни не было везде столько зеркал. В этом царстве многократно отражённых чёрных драпировок с редким по красоте рисунком будто набрызганных ярко-красных капель крови потерялась коренастая фигурка с веничком для смахивания пыли.

— Простите, я только…

— Мессир Мортеаль бывает в спальне только по ночам. И то нерегулярно, — в голосе пожилой женщины, отделившейся, наконец, от гипнотизирующего интерьера, сквозил сарказм. Впрочем, беззлобный. Когда она подошла совсем близко, Кобальт с изумлением признал в ней афроамериканку — первую чернокожую, встреченную в этом жилище бледных выходцев из другого мира, вдобавок, довольно пышную. — Вы можете подождать здесь, я сообщу ему, что вы хотите его видеть, и он придёт.

— Нет, не так быстро… мадам, — Питер на ходу прикинул, что у неё уже должны были быть взрослые внуки, а потому другое обращение было бы невежливым. А ещё — что разговор с неожиданно появившимся человеком, казавшимся вполне обычным… то есть нормальным на фоне всего, что происходит с ним последние сутки, будет очень уместен. — Могу ли я узнать ваше имя?

— Сесилия Фланиган. Предупреждаю ваш следующий вопрос: я домоправительница и никоим образом не имею родства с… ними.

— Вы всё знаете?

— С момента, как скрепя сердце согласилась взяться за воспитание двух детей Сатаны.

— Вы верующая?

— Я давно уже не задумываюсь над тем, во что я верю. Полагаю, что узнаю всё на месте… после смерти. А сейчас я делаю только одно: закрываю глаза и прохожу мимо.

— Мимо чего?

— Сударь, вы не производите впечатление обделённого умом олуха. То есть осведомлены не хуже меня. В этом чудном дворце обитают тёмные силы.

Её карие глаза смотрели на Питера с вызовом и некоторой усталостью. Наверняка ей абсолютно всё равно, наплевать на происходящее. Что-то происходит тут постоянно, становясь незаметным фоном для любой работы, и обращать внимание означает медленно (или быстро?) съезжать с катушек. Кобальт понял всё это в её взгляде, но потом Сесилия словно спохватилась:

— Вы считаете, что я равнодушна? О нет. Я просто не имею права вмешательства. Я даже не статист, я прислуга, которая выходит утром из своей каморки и молча разгребает мусор после очередной… — она осеклась, снова спохватившись. Но теперь уже — что наболтала лишнего в самом начале интервью. Питер не помогал, напротив, разглядывал её в упор, мысленно напирая и требуя продолжения. Слишком многое должно было накопиться в её душе, слишком необычное — такое, что требовало выхода, но не могло уйти привычными способами. И тут она расплакалась. — Я очень скучаю! С ним здесь всё было по-другому.

Кобальт только того и ждал. С готовностью подался вперёд, крепко её обнимая и очень рассчитывая, что это простое движение в утешение развяжет домоправительнице язык. Она всхлипывала на его медвежьем плече:

— Я знаю, я бывала излишне строга. А он ведь совершал шалости только вместе с братом. И в его улыбке никогда не было ни тени баловства. А я только злилась на очередное ведро краски, вылитое на голову, или тарантулов в шкафу. Как же я была глупа… Он не умел говорить «спасибо», наученный видеть во мне человека как существо, недостойное его внимания и времени. Но потом он вырос и стал думать сам. И его изящная рука восстанавливала всю разбитую утварь и дорогие украшения, вдребезги разнесённые полётами с лестничных перил на скейте. Эту руку он подавал мне всего однажды — когда несносный братишка разлил по полу кухни масло, и я упала самым комичным и унизительным образом. Меня чуть не задушило волнение. Я забыла о болях в пояснице, о синяках, о камнях в почках, что после падения остро дали о себе знать… ОН подавал мне свою руку. Теплоту его пальцев до сих пор забыть не могу. «Старухой» презрительно называл меня всегда Демон… и за ним — весь дом, исключая хозяина. А юный мессир Анджелюс впервые в тот день назвал по имени.

Питер старался вновь сосредоточиться. В водопаде полившейся информации затерялся один весьма неглупый вопрос:

— Сесилия, если дела обстояли настолько плохо и вы заранее узнали, на что идёте… почему не отказались?

— Когда вам предлагают работу, вас знакомят с ней. Меня познакомили с близнецами. Моя жизнь с тех пор делится на два этапа — до встречи и после. Неужели вам все ещё неясно?