Фандом: Ориджиналы. Звонок будит его среди ночи, заставляет бросить все и лететь через океан в замкнутый мирок дома, где обитают демоны. Там совершено преступление, выходящее за рамки логики и смысла, в котором нет мотивов, и оно никому не выгодно. Жертвой является загадочный киллер, пропавший без вести несколько месяцев назад. Зацепкой становится шприц, стандартное содержимое которого подменили героином. Он, случайно или намеренно вовлеченный в дела подданных Люцифера, берется за расследование.
Добавить в моё избранное
236 мин, 21 сек 14840
Меня колотило, не мог усидеть на одном месте и минуты, не знал, куда себя деть, вообще… и старался не задумываться о том, что всё это от безумного беспокойства за Кобальта. Меня изгрызли до костей сомнения, вернётся ли он. Может, он соврал всё? Зачем оставил меня в машине? Что я буду делать с ним, если он всё же придёт?
Я ползал туда-сюда с заднего сидения на передние, трогал руль, опять вслушивался в бессмысленную болтовню и музыкальный мусор радиостанций, плевался от них и в изнеможении снова сворачивался в клубок, забиваясь в угол автомобиля. Несколько раз я представлял, как засыпаю, и Кобальт находит меня раскинувшимся во сне в каком-нибудь непристойном виде… Зачем я это делал, не знаю. Но через время воображение объявило мне бойкот и отправилось по грибы, я махнул рукой и в самом деле лёг в завлекающей позе поперёк сиденья. Понравилось. Изменил, сделав более компрометирующей, потом и вовсе решил приспустить штаны. Дернул молнию, задумчиво сунув руку в ширинку… и понял, что хватит паясничать. И врать. Ведь я прекрасно знаю, зачем я это делаю. С изрядной долей нарциссизма и жестокости я хочу, чтобы он полюбовался мной. Захотел меня ещё больше.
Вздохнул и уселся нормально. Совесть во мне пока ещё присутствует. Я покопался в карманах, нашёл какие-то бумажки (записки на небольших квадратных листочках, которые мы пишем в офисе десятками на день), принялся читать. Почти все они были от шефа, имели страшно комичный характер и касались Старого Ворчуна. Я хихикал, вчитываясь в одну записку по нескольку раз, потом сворачивал в тоненький жгутик и клал обратно.
Услышал скрип открываемой дверцы… Подскочил, сердце чуть не упало куда-то. Кажется, веселье кончилось.
Всё, он рядом. А до рассвета ещё далеко. И меня как в тисках, сжимает что-то… что-то такое горькое, невыразимо горькое, тоскливое и… мутное. Как тяжёлый высокоградусный алкоголь на дне бутылки, с осадком режущей боли. Не решаюсь заговорить первым. А он почему-то молчит, молчит… и дышит странно. Я порываюсь обидеться, встать и уйти, как тут понимаю, что его чёрная рубашка насквозь промокла от крови.
— Мамочки! — сорвал с него эту тряпку, выбросил в окно, наклонился, пытаюсь рассмотреть в этой темени, где рана.
Кобальт кашляет и выдает мне:
— Задушил ублюдка голыми руками. Он пырнул меня ножом между ребер.
— Ну спасибо за ориентир, дорогой, — бормочу я, не замечая, что именно бормочу, нахожу наконец место, откуда выплескивается кровь, рву на полосы свою любимую футболку от Гальяно и перевязываю его, затягивая узлы с большой силой. Он даже не дёргался. Не говоря уже о том, чтобы вскрикнуть. Проклятый громила-киллер, стойкий как…
Мотаю головой из стороны в сторону, не в состоянии придумать сравнение, а потом встречаюсь с его взглядом.
О-о-ох…
Из груди поневоле вырывается тяжкий вздох. Я выхватил из полумрака его лицо. Оно такое… такое… отталкивающее и завораживающее…
Был ли Кобальт красив? Без сомнения. Я сглотнул, подумав внезапно, на кого он больше всего похож. Хотя… нетушки, лучше об этом не думать. Зачем ему такие длинные чёрные волосы… и плечи широченные…
— Хватит.
— Что? — не понял я.
— Хватит голову сушить, гадая обо мне.
Я всем своим видом выразил согласие и спросил шёпотом:
— Тебе лучше?
— Мне намного лучше, когда я рядом с тобой.
— Как же ты сюда добрёл с такой дырой в груди?
Он странно рассмеялся и поманил меня к себе. Не понимаю почему, но я дрожу… и всё равно усаживаюсь на его колени. Он легонько толкает меня на себя — я падаю, ощущая его ножевое ранение горячим пульсирующим пятном на своём плече, и утопаю в его чернильной шевелюре:
— Тебе больно.
— Заткнись…
Ошеломлённый, пытаюсь отстраниться, но не получается. Его огромные ладони скользят по моей голой спине, вычерчивая что-то такое успокаивающее, расслабляющее, навевающее дремоту… Я пристроил голову поудобнее, прижимаясь к его шее, прикрыл томно тяжелевшие веки и… застонал от удовольствия. Дыхание оборвалось, и с волной накативших подозрений я вырвался и отсел в свой угол.
— Так и будешь до утра дичиться меня? — опять он улыбается своей мерзкой обезоруживающей улыбочкой. Мне хочется стонать, но уже от бессилия.
— А кто сказал, что утром я перестану дичиться? Отвези меня домой. Ну или отпусти, я сам вызову машину… или пешком дойду.
— Отпустить? Но ты свободен. Можешь уходить домой прямо сейчас.
— Могу и буду, — огрызнулся я. Какое великодушие, бллин. Чего я не смотался раньше? Теперь вот из-за этой двухметровой скалящейся скотины домой полунагишом возвращаться. Хотя мне не впервой…
Я не стал хлопать дверцей. Перешёл на тротуар, прочитал номер авеню и потопал по направлению к набережной. В горле собирались слезы. Я с ненавистью гнал их прочь. Он для меня никто. И нужно позвонить серафиму.
Я ползал туда-сюда с заднего сидения на передние, трогал руль, опять вслушивался в бессмысленную болтовню и музыкальный мусор радиостанций, плевался от них и в изнеможении снова сворачивался в клубок, забиваясь в угол автомобиля. Несколько раз я представлял, как засыпаю, и Кобальт находит меня раскинувшимся во сне в каком-нибудь непристойном виде… Зачем я это делал, не знаю. Но через время воображение объявило мне бойкот и отправилось по грибы, я махнул рукой и в самом деле лёг в завлекающей позе поперёк сиденья. Понравилось. Изменил, сделав более компрометирующей, потом и вовсе решил приспустить штаны. Дернул молнию, задумчиво сунув руку в ширинку… и понял, что хватит паясничать. И врать. Ведь я прекрасно знаю, зачем я это делаю. С изрядной долей нарциссизма и жестокости я хочу, чтобы он полюбовался мной. Захотел меня ещё больше.
Вздохнул и уселся нормально. Совесть во мне пока ещё присутствует. Я покопался в карманах, нашёл какие-то бумажки (записки на небольших квадратных листочках, которые мы пишем в офисе десятками на день), принялся читать. Почти все они были от шефа, имели страшно комичный характер и касались Старого Ворчуна. Я хихикал, вчитываясь в одну записку по нескольку раз, потом сворачивал в тоненький жгутик и клал обратно.
Услышал скрип открываемой дверцы… Подскочил, сердце чуть не упало куда-то. Кажется, веселье кончилось.
Всё, он рядом. А до рассвета ещё далеко. И меня как в тисках, сжимает что-то… что-то такое горькое, невыразимо горькое, тоскливое и… мутное. Как тяжёлый высокоградусный алкоголь на дне бутылки, с осадком режущей боли. Не решаюсь заговорить первым. А он почему-то молчит, молчит… и дышит странно. Я порываюсь обидеться, встать и уйти, как тут понимаю, что его чёрная рубашка насквозь промокла от крови.
— Мамочки! — сорвал с него эту тряпку, выбросил в окно, наклонился, пытаюсь рассмотреть в этой темени, где рана.
Кобальт кашляет и выдает мне:
— Задушил ублюдка голыми руками. Он пырнул меня ножом между ребер.
— Ну спасибо за ориентир, дорогой, — бормочу я, не замечая, что именно бормочу, нахожу наконец место, откуда выплескивается кровь, рву на полосы свою любимую футболку от Гальяно и перевязываю его, затягивая узлы с большой силой. Он даже не дёргался. Не говоря уже о том, чтобы вскрикнуть. Проклятый громила-киллер, стойкий как…
Мотаю головой из стороны в сторону, не в состоянии придумать сравнение, а потом встречаюсь с его взглядом.
О-о-ох…
Из груди поневоле вырывается тяжкий вздох. Я выхватил из полумрака его лицо. Оно такое… такое… отталкивающее и завораживающее…
Был ли Кобальт красив? Без сомнения. Я сглотнул, подумав внезапно, на кого он больше всего похож. Хотя… нетушки, лучше об этом не думать. Зачем ему такие длинные чёрные волосы… и плечи широченные…
— Хватит.
— Что? — не понял я.
— Хватит голову сушить, гадая обо мне.
Я всем своим видом выразил согласие и спросил шёпотом:
— Тебе лучше?
— Мне намного лучше, когда я рядом с тобой.
— Как же ты сюда добрёл с такой дырой в груди?
Он странно рассмеялся и поманил меня к себе. Не понимаю почему, но я дрожу… и всё равно усаживаюсь на его колени. Он легонько толкает меня на себя — я падаю, ощущая его ножевое ранение горячим пульсирующим пятном на своём плече, и утопаю в его чернильной шевелюре:
— Тебе больно.
— Заткнись…
Ошеломлённый, пытаюсь отстраниться, но не получается. Его огромные ладони скользят по моей голой спине, вычерчивая что-то такое успокаивающее, расслабляющее, навевающее дремоту… Я пристроил голову поудобнее, прижимаясь к его шее, прикрыл томно тяжелевшие веки и… застонал от удовольствия. Дыхание оборвалось, и с волной накативших подозрений я вырвался и отсел в свой угол.
— Так и будешь до утра дичиться меня? — опять он улыбается своей мерзкой обезоруживающей улыбочкой. Мне хочется стонать, но уже от бессилия.
— А кто сказал, что утром я перестану дичиться? Отвези меня домой. Ну или отпусти, я сам вызову машину… или пешком дойду.
— Отпустить? Но ты свободен. Можешь уходить домой прямо сейчас.
— Могу и буду, — огрызнулся я. Какое великодушие, бллин. Чего я не смотался раньше? Теперь вот из-за этой двухметровой скалящейся скотины домой полунагишом возвращаться. Хотя мне не впервой…
Я не стал хлопать дверцей. Перешёл на тротуар, прочитал номер авеню и потопал по направлению к набережной. В горле собирались слезы. Я с ненавистью гнал их прочь. Он для меня никто. И нужно позвонить серафиму.
Страница 4 из 66
