Фандом: Ориджиналы. Звонок будит его среди ночи, заставляет бросить все и лететь через океан в замкнутый мирок дома, где обитают демоны. Там совершено преступление, выходящее за рамки логики и смысла, в котором нет мотивов, и оно никому не выгодно. Жертвой является загадочный киллер, пропавший без вести несколько месяцев назад. Зацепкой становится шприц, стандартное содержимое которого подменили героином. Он, случайно или намеренно вовлеченный в дела подданных Люцифера, берется за расследование.
Добавить в моё избранное
236 мин, 21 сек 14945
Он нервно теребил кружевную манжету своей белой блузы и очень был похож на провинившегося школьника.
Хэлл ничего не ответил. По-деловому прошел мимо него к столу, намеренно толкнув плечом, и налил из маленького кофейника кофе для Питера.
— Садись, менестрель. Дэза я к тебе сейчас подгоню.
— Что мне делать?! — чуть не плача спросил Энджи, падая в кресло рядышком. Питер, потратив на раздумья около одной секунды, перетянул его себе на колени и заставил скинуть блузу. Разминая немного дрожащими пальцами плечи и лопатки мальчишки, он добился того, что Ангел сам расслабленно оперся на край стола и выгнул к нему поближе гибкий торс. Дальнейшее представлялось довольно опасным. С тревогой Кобальт пробежался глазами по соблазнительным очертаниям полуобнаженного тела, но не нашел в нем ни одного намека на запрет хоть чего-либо. Однако все еще неуверенно он подался вперед, прижимаясь губами к пупку, пронзенному странной кубической сережкой. Ангел ответил тихим стоном, синие глаза отобразили непонимание, но согласие со всем происходящим. Его напряженно сведенные ноги слегка раздвинулись, когда губы Питера добрались до кромки штанов (заранее кем-то спущенных неприлично низко) и оттянули их еще чуть пониже. Задыхаясь и теряя самообладание, он жарко лизнул полоску кожи, на которой остались следы от туго врезавшейся ткани…
Хэлл подскочил к ним и с размаху двинул киллеру в челюсть.
— Ты что творишь, извращенец! — заорал инженер, когда немного опомнился от собственного удара. Костяшки на его руке заболели, и это было новостью.
Кобальт даже не шелохнулся.
— Я бы спросил у тебя то же самое, но ты со мной не разговариваешь, — подбоченившись, процедил Энджи и рванул ширинку, ломая молнию. Питер, может быть, еще сомневался, но Инститорис, не спрашивая, засунул его лапы себе в штаны, сполз со стола и раскинулся в его объятьях. Побагровевшему Хэллу оставалось увидеть только волнующе мокрый поцелуй этой тесно сплетенной парочки, чтобы взорваться, но они чуть-чуть не успели.
Забытый всеми серафим выбрался из своего угла, подошел к столу и взял нож. Движениями Дезерэтт напоминал лунатика, но стальные глаза вполне приобрели осмысленность — он знал, что делал. Ни на кого не обращая внимания, он завел руки за спину, левой схватил одно свое крыло, а правой…
— Нет! С ума сошел! — Питер сбросил с себя Ангела прямо на красного от злости инженера и точным ударом с ноги выбил из ладони серафима нож. Потом свалил его на пол, сводя к нулю возможность бегства. Его торопливый шепот на ухо безучастному Дэзу никто не услышал: — Очнись! Приди в себя! Самоубийством ты отнимешь у Кси свою бесценную заботу и поддержку. Не как его любовника, как ангела-хранителя заклинаю тебя. У меня есть этот маленький шанс спасти вас всех, твоя попытка подтвердила его оправданность, но только с твоей помощью я осуществлю де…
— Поздно, — возразил серафим сухими губами. — Срок, названный в пари, истекает сегодня вечером, в полночь Ксавьер очнется для обряда.
— Этим красивым словом ты называешь изнасилование?
Дезерэтт медленно покачнул головой из стороны в сторону.
— Отпусти меня. Я должен уйти.
— Смерть не избавит тебя от боли, шестикрылый!
— На десять дней. Меня накроет забвение. Я перестану ощущать. Я перестану помнить.
— Зато Ксавьер будет ощущать и помнить. Всё, на что ты его обрек. Чудная у тебя любовь к нему! Нежная… беззаветная…
— Ты ничего не знаешь! Презренный смертный червь! Не знаешь, как адски больно любить его, единственного… на котором запрет. Кто не принадлежит тебе — и никогда не будет.
— Может, и не знаю… может, и запрещено… Габриэля это не колышет! А твоя презренная гордость не позволила нарушить пари и помешать ему совершить преступление!
— Идиот! Я не могу даже слова сказать кривого, иначе он явится в открытую и всадит в мою детку член! И ничто ему не помешает сделать это!
— Я помешаю! Только помоги мне…
Два взгляда скрестились — непримиримый стальной и умоляющий зеленый. Совершенно разные, но каждый доверху заполненный болью, носившей одно имя. Дезерэтт не выдержал первым и скосил глаза.
— Слезь с меня, — в его голосе послышалось явное отвращение. Питер мысленно пожал плечами и подчинился. В этом маленьком поединке он все-таки одержал верх.
Широко разворачивая крылья, серафим с высокомерным видом встал напротив него и демонстративно закурил. Кобальт вынужден был признать, что этот красноволосый гордец весьма и весьма хорош собой… и что добиться его расположения будет нереально сложным делом. Ведь то, что он собрался просить у Дезерэтта…
— Как давно?
— Весь год, — выдавил Дэз, плотно закрывая глаза.
— Когда ты понял?
— Сразу. От меня он и не думал ничего скрывать. Мы всегда и во всем соперничали.
— Почему ты никогда не представлял его Инститорисам?
Хэлл ничего не ответил. По-деловому прошел мимо него к столу, намеренно толкнув плечом, и налил из маленького кофейника кофе для Питера.
— Садись, менестрель. Дэза я к тебе сейчас подгоню.
— Что мне делать?! — чуть не плача спросил Энджи, падая в кресло рядышком. Питер, потратив на раздумья около одной секунды, перетянул его себе на колени и заставил скинуть блузу. Разминая немного дрожащими пальцами плечи и лопатки мальчишки, он добился того, что Ангел сам расслабленно оперся на край стола и выгнул к нему поближе гибкий торс. Дальнейшее представлялось довольно опасным. С тревогой Кобальт пробежался глазами по соблазнительным очертаниям полуобнаженного тела, но не нашел в нем ни одного намека на запрет хоть чего-либо. Однако все еще неуверенно он подался вперед, прижимаясь губами к пупку, пронзенному странной кубической сережкой. Ангел ответил тихим стоном, синие глаза отобразили непонимание, но согласие со всем происходящим. Его напряженно сведенные ноги слегка раздвинулись, когда губы Питера добрались до кромки штанов (заранее кем-то спущенных неприлично низко) и оттянули их еще чуть пониже. Задыхаясь и теряя самообладание, он жарко лизнул полоску кожи, на которой остались следы от туго врезавшейся ткани…
Хэлл подскочил к ним и с размаху двинул киллеру в челюсть.
— Ты что творишь, извращенец! — заорал инженер, когда немного опомнился от собственного удара. Костяшки на его руке заболели, и это было новостью.
Кобальт даже не шелохнулся.
— Я бы спросил у тебя то же самое, но ты со мной не разговариваешь, — подбоченившись, процедил Энджи и рванул ширинку, ломая молнию. Питер, может быть, еще сомневался, но Инститорис, не спрашивая, засунул его лапы себе в штаны, сполз со стола и раскинулся в его объятьях. Побагровевшему Хэллу оставалось увидеть только волнующе мокрый поцелуй этой тесно сплетенной парочки, чтобы взорваться, но они чуть-чуть не успели.
Забытый всеми серафим выбрался из своего угла, подошел к столу и взял нож. Движениями Дезерэтт напоминал лунатика, но стальные глаза вполне приобрели осмысленность — он знал, что делал. Ни на кого не обращая внимания, он завел руки за спину, левой схватил одно свое крыло, а правой…
— Нет! С ума сошел! — Питер сбросил с себя Ангела прямо на красного от злости инженера и точным ударом с ноги выбил из ладони серафима нож. Потом свалил его на пол, сводя к нулю возможность бегства. Его торопливый шепот на ухо безучастному Дэзу никто не услышал: — Очнись! Приди в себя! Самоубийством ты отнимешь у Кси свою бесценную заботу и поддержку. Не как его любовника, как ангела-хранителя заклинаю тебя. У меня есть этот маленький шанс спасти вас всех, твоя попытка подтвердила его оправданность, но только с твоей помощью я осуществлю де…
— Поздно, — возразил серафим сухими губами. — Срок, названный в пари, истекает сегодня вечером, в полночь Ксавьер очнется для обряда.
— Этим красивым словом ты называешь изнасилование?
Дезерэтт медленно покачнул головой из стороны в сторону.
— Отпусти меня. Я должен уйти.
— Смерть не избавит тебя от боли, шестикрылый!
— На десять дней. Меня накроет забвение. Я перестану ощущать. Я перестану помнить.
— Зато Ксавьер будет ощущать и помнить. Всё, на что ты его обрек. Чудная у тебя любовь к нему! Нежная… беззаветная…
— Ты ничего не знаешь! Презренный смертный червь! Не знаешь, как адски больно любить его, единственного… на котором запрет. Кто не принадлежит тебе — и никогда не будет.
— Может, и не знаю… может, и запрещено… Габриэля это не колышет! А твоя презренная гордость не позволила нарушить пари и помешать ему совершить преступление!
— Идиот! Я не могу даже слова сказать кривого, иначе он явится в открытую и всадит в мою детку член! И ничто ему не помешает сделать это!
— Я помешаю! Только помоги мне…
Два взгляда скрестились — непримиримый стальной и умоляющий зеленый. Совершенно разные, но каждый доверху заполненный болью, носившей одно имя. Дезерэтт не выдержал первым и скосил глаза.
— Слезь с меня, — в его голосе послышалось явное отвращение. Питер мысленно пожал плечами и подчинился. В этом маленьком поединке он все-таки одержал верх.
Широко разворачивая крылья, серафим с высокомерным видом встал напротив него и демонстративно закурил. Кобальт вынужден был признать, что этот красноволосый гордец весьма и весьма хорош собой… и что добиться его расположения будет нереально сложным делом. Ведь то, что он собрался просить у Дезерэтта…
— Как давно?
— Весь год, — выдавил Дэз, плотно закрывая глаза.
— Когда ты понял?
— Сразу. От меня он и не думал ничего скрывать. Мы всегда и во всем соперничали.
— Почему ты никогда не представлял его Инститорисам?
Страница 44 из 66
