Jolt

— Я люблю нашу маму, — нараспев выдал Элф вслух, оживляясь, и принялся накручивать на пальцы темные локоны брата, — несмотря на то, что она — семнадцатилетний программист из еврейской семьи. Я люблю папу… несмотря на то, что он — девятнадцатилетний шпион-диверсант, начальник системы безопасности этого небоскреба и киллер, выносивший нас обоих… — малыш запнулся, растерявшись. — Эй, а в каком месте он нас вынашивал?

Сине-зеленые глаза Викки оквадратились:

— Я никогда об этом не думал…

— Вот вы где! — Питер через открытый люк увидел под полом солидный погреб. Сыновья Энджи сидели, крепко обнявшись, на одной из винных бочек. — Боюсь даже предполагать, что вы тут делали.

— Разумеется, только принимали наркотики и занимались сексом. Альт, — многозначительно ответил Элф с самым невозмутимым видом. — А разве в нашей семье чем-то другим занимаются?

Кобальт прикусил язык. Эльфарран и без этой колкости болезненно напоминал ему Кси — и золотистыми волосами, и лицом… и характером. Но особенно — изгибами крошечного рта… когда он говорил что-то. Выжигающие инквизиторские глаза полностью гармонировали с милым и своенравным обликом, но оттенком представляли собой диковатую смесь аметиста и сапфира. Ни один из этих цветов не смог стать доминирующим. Может быть, еще и поэтому мне так трудно смотреть в них…

— В миру тебя зовут Лилли? — пробормотал Питер, отворачиваясь в сторону. — Не сердись, что я не помню, я не хочу перепутать.

— Я назван в честь гитариста одной малоизвестной финской группы, — серьезно ответил Элф, вылезая из винного царства. — Но полное имя Лиллиан Анджелюс Инститорис. Тебе не нравится?

Кобальт присел на корточки, дав возможность малышу видеть свое лицо в упор, и тихо произнес:

— Вам не два года. И даже не десять. Но я не представляю, как рассказать об этом Ангелу.

— Прикинь, мы тоже. Викки, он свой в доску! Мозговитый громила! Пойдем, пойдем, поможем ему.

— Как хорошо, что ты даже не догадываешься, что мы сейчас должны будем сделать.

Вэльккэмери снова позволил повеселевшему близнецу обвить себя за талию и пошел вслед за Питером в сердце особняка. Он едва сдерживал новые слёзы. Он не готов, Элф тоже не готов, никто не готов…

Дороги, которые мы не выбираем…

В конце их финишной прямой золотом тускло поблескивает смерть.

XXXVII — меч

Синие капли… бесстрастные, но мягкие кривые зеркальца в оправе крови… собрались на полу у разбитого бокала. Он зачерпывает их и беспомощно роняет обратно.

Синие глаза… он вырезал… он изгнал их. Но они вернулись. Последним приговором пролились в рот его мечты, разошлись по телу. Неподвижному. Неподвластному. Чужому. И не свободному. Проклятье!

Он закричал. В спине трещали позвонки, ломаясь и прорывая кожу. Но он не знал, он не чувствовал… в агонии корчилось зло, изгоняемое наружу. Он кричал надрывно, сдавленный чем-то незнакомым, чем-то страстным и колючим, холодным и горьким… мука, никогда ранее не испытываемая… за всю, нескончаемо долгую жизнь. В сознании бушевали ветры, суховеи, круша и разбивая все скованные льдом храмы его надменной религии. В пронзительном тепле они таяли, трескались и сходили на нет, погружаясь под воду, превращаясь в лужи, отражавшие проясняющееся небо, безоблачное синее небо, синее-синее, как глаза, эти мстительно синие глаза… Синие лужи, уже такие темные и вязкие… вода ушла, под небом разлилось ядовитое озеро, и запах токсина кружит голову, до тошноты… полного отвращения и полного бессилия…

Картина меркла, опускаясь в подсознание. Он вскрикнул тише, уже ничего не видя. Лицо накрыли волосы, длинные, белые, с легким серебристым отливом… его собственные волосы. Он их не узнавал, он их не помнил. Он никогда не замечал их великолепия… как и тела, сведенного судорогой боли, тела, вытягивавшегося на этом полу в идеальную струну. Позвоночник треснул еще раз, лопатки разъехались, но этот последний спазм был слишком силен, он сорвал голос, и крика не последовало.

В шуме… вкрадчивом и шелестящем шепоте длинных перьев… родилось дыхание. Габриэль тяжело проглотил первую порцию воздуха, поднимаемый на ноги властной материей Хаоса. Она уже вырвалась под потолок, принуждая его легкие пить кислород, еще и еще, с огромной жадностью, и они пили, увеличиваясь в объеме все больше, пока не напитали ее всю. Серебряные крылья, а под ними белые и еще одни белые — огромные, с биением отдельной жизни внутри… и тяжелые. Набравшись энергией, они уснули, и под их внезапным весом серафим рухнул сначала на одно колено, потом на другое.

Дрожь земли заставила Демона очнуться. Выбираясь из дымки болезненного забытья, он машинально регенерировал перелом шеи, послуживший причиной «смерти», и с трудом приподнял одно веко.

Зрачок расширился, он еле удержал изумленный «ох». Легкий шок уже вытеснялся восхищением, и Юс покраснел от собственного безобразного и предательского поведения.