Jolt

Я отвожу от него взгляд с облегчением и останавливаюсь на лице Энджи: оно подсвечено изнутри чем-то невыразимо теплым и ласковым, но щедро приправлено скорбью. Я знаю, как он изнурен, знаю, что он едва держится на ногах, но подходить к нему запрещено, в уголках его рта засели непримиримые складки. Моего пристального внимания он не видит, он исцеляет брата, но его несравненные сапфировые глаза устремлены на сына… на Элфа.

Своенравная маленькая копия Ангела стоит в центре спальни с редким выражением полного довольства на нежной мордочке. Он с ног до головы облит кровью Габриэля, он всласть ею напился из одной большой раны, разверзшейся на спине между лопаток серафима, и… похоже, выпил бы еще. Об этом красноречиво сообщил оскал его острых зубок. В своем кровожадном удовлетворении из всех Инститорисов он больше всего напоминает мне наследника адской империи. Не ему ли дедушка Люцифер в назначенный срок поручит командование Апокалипсисом?

Я прикрываю воспаленные веки. Моя роль закончена, я сделал всё, что мог. Воскреснет ли Ксавьер, придет ли в себя Ману, вернется ли Хэлл к спокойной лабораторной работе… и будет ли жизнь этой необычной семьи прежней? Мне неоткуда знать. Но сам я прежним никогда не стану. Я больше не детектив. Не киллер. Не Кобальт. Я снова просто Питер. И струны внутри вибрируют, прося выплеснуть всё пережитое в музыке.

Я смыкаю веки крепче. Мою шею обвивает краснокрылый отступник — Дезерэтт, Не Умеющий Плакать, Дезерэтт, Продавший Верность и Растоптавший Гордость, Дезерэтт, Проклявший Свою Жизнь… В кармане моей рубашки лежит шкатулка. В ней — его сердце, вырезанное ради Ксавьера по сценарию спасения. Сердце серафима… ни предсердий, ни желудочков… «Не расчленяй единое», — сказал мне падший ангел. Сердце не бьется, но все-таки живет… питаемое любовью или просто сшитое любовью из обрывков счастья Кси.

— Лапочка, порадуй старика, — жалостливо бормотал Хэлл, поглаживая впалые щеки перевертыша. — Я так люблю, когда ты встряхиваешь своей белокурой шевелюрой и смеешься сальным шуточкам Ангела… Когда ты стеснительно вкладываешь свою ладонь в его, и вы вместе встречаете патрульных. Когда ты съезжаешь по перилам бесконечных лестниц хайер-билдинга, крича от восторга, а Анджело ловит тебя на нулевом этаже. Когда он крадет тебя с рабочего места и запирается с тобой наедине в кабинете президента, и вы… и вы занимаетесь глупостями, за которые ты потом краснел, а Эндж — никогда…

Викки тихонько хмыкнул, прислушиваясь к словам инженера. Малыш пил кровь из рук Эльфаррана, пил послушно, по велению глаз воинственного брата, но насытился слишком быстро и, опьяненный, клубочком свалился в постель к матери. Привалившись к холодному боку Кси, он добрался до маленькой точки на его запястье и приложил к ней пальчик. Ему ничего не известно о смерти и возвращении из мертвых. Почти… ничего.

Тонкий голос высек из воздуха искры.

— Мам, я не могу без тебя.

Пульс Ксавьера не отозвался. Собираясь с мыслями (большинство из них были так горьки и беспросветны, что походили на пустые строки любовного письма, никогда не отправленного адресату), Вэльккэмери встретился глазами с золотоволосым близнецом — черный лед из него исчез, зрачки обозначились мокрыми полумесяцами, и в них плескалось… в них такое плескалось… Викки вздрогнул и выпалил:

— Мама, Элф хочет, чтобы ты вернулся! Он тебя… любит?! Он тоскует…

Эльфарран изобразил нечто вроде снисходительной улыбки, ловя на лету удивленный вопрос отца. Складки в уголках сильно побледневших за эту ночь губ разглаживались. Ангел склонился к Юлиусу, накрывая длинными волосами половину оголенного тела. Его интимно вкрадчивый шепот не был никем услышан:

— Оденься.

— Я не мерзну.

— Здесь дети.

— Они меня уже видели.

— Я знаю, что ты чуть не совершил ошибку.

— Это была не ошибка.

— Что?

— Сейчас поймешь, Ксавьер докажет.

— Он…

— Ты убил его, чтобы воскресить, о да… И все же ты убил своего мужа.

— Ди, что с тобой?!

— И я не просил меня исцелять. Корчиться от пытки, устроенной твоим закадычным приятелем Дэзом, было намного приятнее… Она позволяла мне не думать. Я трижды предал все, что когда-либо любил.

— Но Мануэль…

— Спасибо, что напомнил, его — в первую очередь.

— Но…

— И все ради тебя, чертова ублюдка! О, прости, ангельского ублюдка. И я тоже ублюдок, не спорю. Но ты, ты, со своим вшивым американским детективом, с которым я, заигравшись, даже переспал, вы оба, своим поганым планом, вы убили его!

— Ради всего святого…

— Да нет у меня ничего святого, нет, нет, нет! Последнее, что было — ты… святоша… и лицемерная дрянь. А я верил тебе, как загипнотизированный, всегда. Твой разум мне казался таким открытым. Дьявол бы пожрал мою душу, всё оказалось ложью!