Jolt

— А ведь мы могли бы быть вместе.

— Но ты один и будешь один. По завету. А у меня моя любовь.

— Заметь, это не я поставил ее на второе место.

— Я ужасно утомился бороться с искушениями, судьба подсовывает мне любые предлоги, чтобы уклониться от супружеского долга.

— Ты должен только себе и больше никому.

— Тогда освободи меня, отпусти по волнам моих желаний. Освободи. Дай сделать то, чего хочу. А хочу я лишь одного — вернуться к гармонии. Хочу единства. Знаешь ли ты, цельный и завершенный в себе, что это такое? Неутолимая тяга одного несовершенного существа к другому… желание как черная дыра — им поглощается все остальное. Хочу упасть на него, услышать сердцебиение, приложить ладони к его губам, услышать вздох, почувствовать вздох. Дыхание… я безумно стосковался по его дыханию. По вкусу его кожи. По его живозапаху…

Люцифер пропустил его сквозь себя, но, разворачиваясь, провел призрачными пальцами по мягким золотистым волосам.

— Иди. Прикладывай зазубренные края души к нему по линии разлома. Но помни: я тебя не отпустил.

me

Ветра слагают из моих локонов песни, ткут запутанную пряжу утреннего тумана из моих горестей, а мои слезы застыли красной росой на лепестках двух черных роз, расцветших на любимом кусте демона. Да, я все еще мертв и развеян между небом и океаном в ночной прохладе. Возвращение к жизни внушает мне страх, потому что сейчас…

Сейчас мне не больно.

Но топор в руке налился неприятной земной тяжестью, а притяжение планеты уже собирает разрозненные атомы моего естества воедино — я не получу слияния со своим идолом, пока не соберусь в одно целое сам. И я вздрагиваю, когда босые ноги касаются холодного пола, а кровь жарко бросается в голову. Ее вкус я чувствую во рту. Она бьется в висках, побуждая меня идти. Я знаю, что произошло там, за дверью. И сейчас, пока я не чувствую ничего… Я должен довершить дело мщения и выполнить последний обет, завещанный на черной странице книги Бытия моему роду и лично мне.?

Ветер пел мелодию моих кольцами завитых волос, и песня улетала ввысь, прокрашивая небосвод алыми тонами. Это не солнце восходило… а кровь Отраженного лилась. Лилась рекой, мутной и густой. Темной от всех преступлений, которые вобрала за несколько лет. Кровь лилась, а топор увязал все глубже в зеркальной материи, рвущейся на лоскуты, таявшие и собиравшиеся в стойкие ртутные лужицы. Я замочил в них ступни и застыл, парализованный холодом. Льдистый металл стал первым ощущением воскрешения… и на глаза мне против воли навернулись слезы. На плечи разом обрушилась многотонная мощь этого дома, наделенного душой, со всеми страстями и пороками своих хозяев — плотная атмосфера, наэлектризованная чувственностью, властностью, дьявольщиной и откровенными желаниями. Почему я раньше не замечал… Был ли я пропитан чарующим ядом дворца до перерождения? Буду ли я опять собой? Я хочу. И не хочу…

А ветер все пел и пел, вольный от уз, роднящих меня с этими стенами, пел и смеялся моей растерянности. Загадка была несложной. Демон… не мертвый, но и не живой, я увидел твое отражение в этом теперь уже уничтоженном зеркале. И между двумя твоими шагами бесшумно прокатилась вечность. Сама смерть сказала, что бессильна совладать с тобой…

Тебя убил я.

XL — пустота

Ты жил на два мира. Но твоя смерть была лишь в одном — в отражённом. Я увидел в зеркале пульсацию твоего сердца. Невероятно, но оно билось. А тут… тут оно никогда не билось. Молчаливое сердце вампира. Мой полупризрачный топор легко прошел сквозь твою плотскую грудь… но застрял в зеркальной. Там твое сердце справа. Как же долго ты падал… Но теперь, благодаря тебе, я воскрес окончательно.?

— Ты мертв, но ты ведь даже сейчас не уйдешь отсюда, — ласково прошептал Ксавьер, укладывая безжизненно повисшую голову себе на колени. — Ты не можешь? Конечно можешь. Но ты накрепко завяз в реальности. А зазеркалье — иллюзия… Проснись. Я убил тебя в твоей фантазии. Собственно, я покончил со всем, что породил мой вещий сон о Кобальте. А теперь проснись. Ты должен проснуться. Тебя ждет свет. Он ждет нас обоих.

— Он никогда больше не простит меня, — голова напряглась, но Ксавьер заставил Демона полежать еще немного.

— Ошибаешься. Если кто и сможет простить тебя, то только он, твой свет… неужели кто-то или что-то способно затмить его для тебя?

— Габриель. Он… Ты не видел. Ксюня, ты ничего не видел… — Юлиус, морщась, сел и изучил свое бедро. Вена все еще представляла собой рваную рану, но героин в ней уже почти весь разрушился. — Только помутнение рассудка от меня уже отступило, хотя мне его не хватает на то, чтобы даже просто подумать о том, что я сотворил с Энджи.

— Ты снова ошибся. Я все видел. Естество серафима, умирая, частично перешло в тебя. Его, а не твои руки обагрены кровью Ангела. В пытки вплетено его имя, в каждый удар, в каждый убитый нерв. Гэбриэл…