Правда о сэре Рональде

— смутился он, когда я накрыл его ноги пледом.

— Поиграть вам?

— Боже! — доктор рассмеялся и покачал головой. — По какому случаю такое? Вы просто балуете меня сегодня, мой друг.

— Разве? — я достал из футляра скрипку.

Скорее я навёрстывал упущенное. Наш вчерашний разговор стал откровением, по-видимому, не только для Уотсона, но и для меня тоже. Почему я боялся показывать свои чувства? Разве чувства мои дурны, или в них есть какая-то низость? Если я иногда не могу совладать со своими мыслями, так это ведь только мысли, говорил я себе. Как мы порой рады самообману, как мы им готовы утешиться.

Я играл «Schlummert ein, ihr matten Augen» Баха.

Усни, нежно и с наслаждением закрой усталые глаза.

Мир, я не останусь здесь ни минуты более,

у меня нет ничего из тебя,

что могло бы что-либо значить для моей души.

Здесь я должен создавать для себя жизнь в нищете,

но там, там я увижу сладкое спокойствие и тихий отдых.

Уотсон лежал с закрытыми глазами и уже, возможно, дремал. Я редко играл Баха, он слишком глубоко трогал сердце, и слишком много в его музыке было скорби, пусть даже светлой.

Закончив, я опустил смычок и сел в кресло. Уотсон тут же открыл глаза.

— Я не сплю, — улыбнулся он. — Я слушаю.

Он помолчал, вздохнул и добавил:

— Как хорошо!

Я оставался в тени, потому я мог не сохранять обычную невозмутимость на лице.

— Наконец-то я вернулся к своей аудитории, — сказал я, глядя на спасительные часы, которые показывали уже десять минут двенадцатого.

— А как аудитория счастлива, — пробормотал Уотсон, проследив мой взгляд. — Да, вы правы, завтра ещё встреча с леди Сесил.

Он поднялся с дивана.

— Почти прошла нога. Холмс, вы волшебник.

— Ну конечно, — рассмеялся я, поднимаясь и укладывая скрипку в футляр. — Спокойной ночи, старина.

— Спокойной ночи. Спасибо за такой чудесный вечер, — доктор легко тронул меня за плечо и ушёл к себе.

Сев в кресло, я достал сигареты и закурил, глядя на огонь в камине.

Возможно, всё не так страшно, как мне кажется. Это просто после разлуки я не совсем владею собой, а потом всё наладится, будет как прежде. Почти как прежде, потому что я не забуду наш вчерашний разговор.

А может, съездить к Майкрофту? Выслушать очередную лекцию о репутации, о необходимости управлять своими желаниями? У брата замечательно получается наставлять меня на путь истинный. С самой моей юности.

Как там профессор поживает, интересно? Оправился ли от того кошмара, что я ему устроил во время своего последнего кокаинового запоя?

Желчно усмехнувшись, я швырнул в камин окурок.

Старина Мориарти, сукин сын, старый педераст. Майкрофта он не трогал, прекрасно подготовил к университету, а чуть позже его пригласили в качестве учителя вновь. Ведь он был опытный преподаватель, знающий, прекрасно ладил с мальчиками. Впрочем, он действительно прекрасно ладил со мной, пока мне не исполнилось пятнадцать. Что во мне было такого, что привлекло его особое внимание? Хотя если подумать… Я был выше своих сверстников, смотрелся более взрослым. Майкрофт тоже был высок в свои пятнадцать, но он был тучным и вялым подростком, замкнутым и неинтересным. Следующие полгода мы с Мориарти понимали друг друга все лучше — до каникул Майкрофта, когда я поделился с братом своей маленькой тайной. Профессор в тот же день нечаянно упал и получил серьёзную травму, так что вынужден был уехать на лечение. Родители наши, которые ничего не узнали, провожали его с сожалением. А мне брат объяснил с брезгливостью, что я из себя представляю, чему меня научил профессор и как это определяется в Уложении о наказаниях Британской империи — в новой редакции. Ну да, Майкрофт-то сам, учась в Оксфорде, был абсолютно безгрешен. Просто святой.

Впрочем, мне грех жаловаться на Майкрофта. Он всего лишь по-своему пытался меня уберечь, напугать, дабы юношеские соблазны не увлекли меня дальше в пучину порока, как бы написали в назидательном романе. И главное: сохранил мою тайну от родителей и уберёг меня от врачей. В университете я узнал, что не всё так страшно. Впрочем, смотря с какой стороны не так страшно.

Откинувшись на спинку кресла, я закрыл глаза. Перед мысленным взором пробегали картины сегодняшнего дня: многозначительные усмешки Морана, его полунамёки, коридоры Скотланд-Ярда, озадаченное лицо Лестрейда, Уотсон наклоняется над моим плечом, вечер в ресторане — Уотсон смеётся, мы идём домой — он берёт меня под руку. В картины дня стали просачиваться другие видения, из прошлого, но я гнал их, вздрагивая в полусне и не в состоянии уже поднять себя с кресла.

Джон Уотсон

Я ворочался на постели и не мог уснуть. Оставалось ощущение недосказанности. Меня, как ребёнка, отправили спать.