Правда о сэре Рональде

Холмс забрал у меня томик, закрыл его и сунул между собой и спинкой дивана.

— Я недоволен собой, Уотсон.

— Так…

— Не понимаю, что на меня нашло. Какого дьявола я подсунул инспектору эту утку? Я же мог просто отказать ему, я не раз это делал. Мне не нравится, что он так долго не кажет носа к нам.

Этот нос что-то упорно рыл, можно было не сомневаться.

— Вы опасаетесь, что Лестрейд найдёт таинственного любовника сэра Рональда?

— Да.

Беспокойство Холмса было понятно. Бывает, что у невиновного не оказывается алиби. И хотя в деле имелись свидетели, полиция могла их запугать и заставить дать ложные показания. Лестрейд никогда этим не грешил, однако, на моей памяти, мы раньше не сталкивались с делами, где были бы замешаны любовные отношения между мужчинами.

— Вы наверняка знаете инспектора лучше, чем я, Холмс. Как он относится к людям, подобным сэру Рональду? — спросил я.

— С брезгливым любопытством, — ответил Холмс, не глядя на меня. — Вы же слышали, каким тоном он произнёс «это грязное дело». Словно мальчишка, которому показали порнографические карточки. Он морщится, плюётся, но не уходит, а наблюдает уже за своими приятелями. При случае он припомнит им их интерес.

Чёрт бы подрал этого сэра Рональда. Угораздило его отправиться к праотцам именно сейчас. Найди Лестрейд козла отпущения, Холмс себя поедом заест.

— То есть вы считаете, что инспектор будет упорно искать для себя подозреваемого в большей степени как нарушителя общественной морали, чем как убийцу?

Мой друг кивнул.

— Думаю, вы уже догадались, кто убил сэра Рональда. Но доказать вину этого человека будет непросто. И всё будет основано на косвенных уликах. Да и, как я уже говорил, ни к чему хорошему это не приведёт.

Я попытался успокоить Холмса:

— Если вы правы в отношении Лестрейда, то он в любом случае стал бы искать в этом направлении: подай вы ему эту идею или нет.

— Возможно, — коротко ответил мой друг.

— Если Лестрейд что-то найдёт, он тут же прибежит, чтобы похвалиться своей удачей. В крайнем случае, мы всё узнаем из газет.

Холмс кивнул.

Пора было менять тему, и я решился заговорить о своём:

— Представляете, Холмс, нашёлся покупатель на мою практику.

— Правда? — Холмс улыбнулся. — Он согласен на ваши условия?

— Более чем. Притом что я набрался наглости и запросил очень большую сумму.

— Я бы не сказал, мой друг, что сумма слишком велика. Практика у вас хорошая, и вы много трудились, чтобы довести её до нынешнего состояния. И что за покупатель?

— Некий Джереми Вернер, совсем ещё молодой врач. Я навёл о нём справки — не могу же я передать своих пациентов неизвестно кому? Порасспросил коллег. О мистере Вернере хорошо отзываются. Видимо, у него нашлись друзья или родные, которые помогли ему найти нужную сумму.

У меня, конечно, не было никаких доказательств, что Холмс приложил к этому руку, но казалось невероятным, что покупатель так быстро нашёлся.

— Я очень рад, что в небесной канцелярии мою просьбу рассмотрели в предельно короткие сроки, — промолвил Холмс.

Редко мне приходилось слышать от Холмса такие открытые признания в том, что я ему нужен. Или же это был ответ на мой завуалированный вопрос. В любом случае, я не смог сдержать довольной улыбки.

— Неужели вы за три года так соскучились по моему вечному занудству? — спросил я.

— Да, моей жизни явно не хватало остроты, — усмехнулся Холмс.

Он сел и потянулся за сигаретами.

— А если серьёзно?

Холмс нервно затянулся.

— Уотсон, я понимаю, почему вы продаёте практику. Но если вас что-то смущает, вам вовсе не обязательно идти у меня на поводу и переезжать на Бейкер-стрит насовсем.

Я улыбнулся.

— Да что меня может смутить, помилуйте? Я, по сути, возвращаюсь к себе домой.

Мой друг встал и прошёлся по комнате.

— А не заварить ли нам чаю? — предложил он, стряхивая пепел с сигареты в медную плошку на столе. — По старинке. Не будем тревожить миссис Хадсон.

Итак, Холмс тоже сделал в разговоре манёвр. Но у меня появился шанс во время чаепития попытаться соблазнить его тем замечательным кексом, который остался нетронут за завтраком и пребывал в ссылке в буфете. Когда у Холмса пропадал аппетит, и он сидел за столом с видом мученика, мне тоже кусок в горло не шёл.

— Вы доверите мне свою спиртовку? — спросил я.

— Ни за что!

Но когда Холмс занялся чаем, а я принялся накрывать на стол, он понял свою ошибку. Отступать было поздно. Да и настроение изменилось, а значит и аппетит почти вернулся. И чаепитие было неплохим компромиссом между желанием Холмса пестовать своё уныние и необходимостью питаться.

И мы выпили чаю, и половина кекса пропала как-то незаметно.