Фандом: Ориджиналы. Мальчик-оборотень осмелился пробраться в замок мужчины, который безуспешно охотился за ним много недель. Что за небывалая дерзость? Нельзя так дразнить чужой голод и остаться безнаказанным (и не съеденным). Однако у оборотня появились серьезные причины для беспокойства за жизнь мужчины, так как то, чем они занимались на охоте — невинная забава по сравнению с тем, что для охотника уготовила тайно влюбленная в него женщина, опасная женщина…
Добавить в моё избранное
25 мин, 17 сек 17007
Проследить, узнать, понять, что будет происходить дальше.
Но если он не вернется в Синий лес до следующего восхода солнца, его семья и всё его кочевое стадо больше не примет его, выгонит как предателя, сделает чужаком. У него есть выбор, у него даже есть время… уйти, а не остаться; уйти сейчас же или уйти в предрассветную темень, успеть домой, возможно, в последний миг. Уйти и, наверное, ничего не узнать, не добиться правды, потратить ночь зря, в стане врагов, у постели бездыханного Гаспарда, которому он так и не назвал своё имя.
— Лучше бы мне остаться для тебя просто «Каро», — прошептал он отчаянно, не зная, что охотник сквозь летаргию слышит каждое слово. — Лучше бы мне никогда не встретить тебя в лесной чаще и не начать наш безумный бег. Много людей приходило убить нас, подстрелить, как обычную дичь, содрать шкуры, освежевать, поджарить, закоптить, засолить или сразу съесть, не откладывая. Много поколений вас пережило много поколений нас. Не было среди нас ни прорицаний, ни пророчеств, ни великих преданий об избранных, об особо отмеченных свыше. И я верил, что все люди одинаковы. Пока ты не поймал меня купающимся в ручье, в самой глухой и чистой заводи, куда нога людская не ступала никогда. И твоя нога — тоже не могла. Ты сошел с мокрого берега в воду, и на речном песке не осталось следов. И ни одна травинка не примялась. Я был так изумлен, застигнутый врасплох, что решил — мне это мерещится. Ты поднял тучу брызг, желая приблизиться ко мне, поймать, удержать… в самый первый раз. Голод и пламя, что я нашел в твоих глазах, не походили на голод давно не отведывавшего мяса зверя и на пламя кровожадного убийцы. Но все же ты был охотником. Я ускользнул, оставив тебя ни с чем. Я думал, ты разозлишься и отправишься загонять другую дичь, я побежал предупредить всех, что наша тихая заводь потревожена и осквернена человечьим духом. Но ты опять застал меня врасплох. Подстерег под деревом Старейшин, они не заметили, не учуяли тебя, ты… ты не был человеком. И снова я не дал себе труда понять, что мне не мерещится. Ведь тебя чувствовал я, и я был уверен, просто уверен… пока ты не превратился в того демонического черного хищника, после чего я… — он захлебнулся собственным шепотом и замолчал. А когда продолжил чуть погодя, голос изменился, повысившись и ожесточившись. — Почему ты умираешь? Не смей умирать! Если ты не человек… то кто ты? Что ты такое? Восстань и покарай виновных! Почему я не могу до тебя докричаться? Почему ты лежишь хладным изваянием, что, ну что сделала с тобой проклятая ведьма с миловидным лицом ангела?!
Но что это? Призрак рассвета, так рано заглядывающий в узкие бойницы окон и подмигивающий с коварством опытного разлучника? Уже всё равно. Он останется. Нет у него выбора, как и нет другого выхода. Слишком многое связывает его с охотником. Большее, чем с семьей. Он не готов жертвовать ничем, он осознает ужас своего положения потом. Если сможет. Если это еще будет иметь значения. Он больше ничего не хочет…
Он уснул, сморенный ужасной усталостью и тревогой, похожий на обыкновенного худенького подростка, уснул, свернувшись клубком на груди Гаспарда. Только темные, похожие на дымчатое венецианское стекло рога, угрожающе наставленные на каждого, кто подойдет к ложу слишком близко, выдавали, кто он на самом деле.
Первый луч утреннего солнца коснулся этих рогов в теплом поцелуе. Но вместе с солнцем на них упала миниатюрная женская тень. А две маленькие женские ручки с усилием, но вместе с тем злобно и решительно держали огромный боевой молот из булатной стали, готовясь размахнуться для сокрушительного удара и разбить оленьи рога в драгоценное хрустальное крошево.
Я ждала, я ждала… как же долго я ждала, предвкушала, представляла, как буду смаковать, торжествовать. Вечный пир несостоявшегося погребения, ведь я не хочу его убить, он не умрет, но и жить… Он жил неправильно! Зато теперь… в таком состоянии он только мой. Ты слышишь меня, Господи? Нет, никто не слышит, и тебя тоже нет, милый Господь. И твоего благословения свыше нет, я всё сама сделала, сама себя благословила на самый лучший крестовый поход, на самый главный подвиг.
Моя милая тетушка, глупая старая гусыня… отвезла на лечебные воды, когда я «занемогла», оказала большую дорогостоящую услугу графу Валленштейну, чтобы он принял меня, поселил у себя, дал место при дворе. Но зачем мне это жалкое место фрейлины при его покрытой бородавками жене? Я приехала в провинциальный Унтервальден ради профессора, которого граф прятал от инквизиции. О, профессор, ваш великий ум создал столько гениальных механических приспособлений, они облегчили бы работу цирюльникам и повитухам, каждому сельскому лекарю пригодились бы ваши усовершенствованные ланцеты, щипцы для вырывания зубов и, конечно, эти цилиндры с острыми наконечниками для безопасного кровопускания. Но, профессор, вы слишком сильно опередили время.
Но если он не вернется в Синий лес до следующего восхода солнца, его семья и всё его кочевое стадо больше не примет его, выгонит как предателя, сделает чужаком. У него есть выбор, у него даже есть время… уйти, а не остаться; уйти сейчас же или уйти в предрассветную темень, успеть домой, возможно, в последний миг. Уйти и, наверное, ничего не узнать, не добиться правды, потратить ночь зря, в стане врагов, у постели бездыханного Гаспарда, которому он так и не назвал своё имя.
— Лучше бы мне остаться для тебя просто «Каро», — прошептал он отчаянно, не зная, что охотник сквозь летаргию слышит каждое слово. — Лучше бы мне никогда не встретить тебя в лесной чаще и не начать наш безумный бег. Много людей приходило убить нас, подстрелить, как обычную дичь, содрать шкуры, освежевать, поджарить, закоптить, засолить или сразу съесть, не откладывая. Много поколений вас пережило много поколений нас. Не было среди нас ни прорицаний, ни пророчеств, ни великих преданий об избранных, об особо отмеченных свыше. И я верил, что все люди одинаковы. Пока ты не поймал меня купающимся в ручье, в самой глухой и чистой заводи, куда нога людская не ступала никогда. И твоя нога — тоже не могла. Ты сошел с мокрого берега в воду, и на речном песке не осталось следов. И ни одна травинка не примялась. Я был так изумлен, застигнутый врасплох, что решил — мне это мерещится. Ты поднял тучу брызг, желая приблизиться ко мне, поймать, удержать… в самый первый раз. Голод и пламя, что я нашел в твоих глазах, не походили на голод давно не отведывавшего мяса зверя и на пламя кровожадного убийцы. Но все же ты был охотником. Я ускользнул, оставив тебя ни с чем. Я думал, ты разозлишься и отправишься загонять другую дичь, я побежал предупредить всех, что наша тихая заводь потревожена и осквернена человечьим духом. Но ты опять застал меня врасплох. Подстерег под деревом Старейшин, они не заметили, не учуяли тебя, ты… ты не был человеком. И снова я не дал себе труда понять, что мне не мерещится. Ведь тебя чувствовал я, и я был уверен, просто уверен… пока ты не превратился в того демонического черного хищника, после чего я… — он захлебнулся собственным шепотом и замолчал. А когда продолжил чуть погодя, голос изменился, повысившись и ожесточившись. — Почему ты умираешь? Не смей умирать! Если ты не человек… то кто ты? Что ты такое? Восстань и покарай виновных! Почему я не могу до тебя докричаться? Почему ты лежишь хладным изваянием, что, ну что сделала с тобой проклятая ведьма с миловидным лицом ангела?!
Но что это? Призрак рассвета, так рано заглядывающий в узкие бойницы окон и подмигивающий с коварством опытного разлучника? Уже всё равно. Он останется. Нет у него выбора, как и нет другого выхода. Слишком многое связывает его с охотником. Большее, чем с семьей. Он не готов жертвовать ничем, он осознает ужас своего положения потом. Если сможет. Если это еще будет иметь значения. Он больше ничего не хочет…
Он уснул, сморенный ужасной усталостью и тревогой, похожий на обыкновенного худенького подростка, уснул, свернувшись клубком на груди Гаспарда. Только темные, похожие на дымчатое венецианское стекло рога, угрожающе наставленные на каждого, кто подойдет к ложу слишком близко, выдавали, кто он на самом деле.
Первый луч утреннего солнца коснулся этих рогов в теплом поцелуе. Но вместе с солнцем на них упала миниатюрная женская тень. А две маленькие женские ручки с усилием, но вместе с тем злобно и решительно держали огромный боевой молот из булатной стали, готовясь размахнуться для сокрушительного удара и разбить оленьи рога в драгоценное хрустальное крошево.
Я ждала, я ждала… как же долго я ждала, предвкушала, представляла, как буду смаковать, торжествовать. Вечный пир несостоявшегося погребения, ведь я не хочу его убить, он не умрет, но и жить… Он жил неправильно! Зато теперь… в таком состоянии он только мой. Ты слышишь меня, Господи? Нет, никто не слышит, и тебя тоже нет, милый Господь. И твоего благословения свыше нет, я всё сама сделала, сама себя благословила на самый лучший крестовый поход, на самый главный подвиг.
Моя милая тетушка, глупая старая гусыня… отвезла на лечебные воды, когда я «занемогла», оказала большую дорогостоящую услугу графу Валленштейну, чтобы он принял меня, поселил у себя, дал место при дворе. Но зачем мне это жалкое место фрейлины при его покрытой бородавками жене? Я приехала в провинциальный Унтервальден ради профессора, которого граф прятал от инквизиции. О, профессор, ваш великий ум создал столько гениальных механических приспособлений, они облегчили бы работу цирюльникам и повитухам, каждому сельскому лекарю пригодились бы ваши усовершенствованные ланцеты, щипцы для вырывания зубов и, конечно, эти цилиндры с острыми наконечниками для безопасного кровопускания. Но, профессор, вы слишком сильно опередили время.
Страница 3 из 7
