Фандом: Ориджиналы. Мальчик-оборотень осмелился пробраться в замок мужчины, который безуспешно охотился за ним много недель. Что за небывалая дерзость? Нельзя так дразнить чужой голод и остаться безнаказанным (и не съеденным). Однако у оборотня появились серьезные причины для беспокойства за жизнь мужчины, так как то, чем они занимались на охоте — невинная забава по сравнению с тем, что для охотника уготовила тайно влюбленная в него женщина, опасная женщина…
Добавить в моё избранное
25 мин, 17 сек 17015
В летописях хранится довольно упоминаний о развернувшейся тогда войне, об убийствах, грабежах и бесчестьях, творившихся повсеместно на английской земле. Доподлинно неизвестно, что сделал Симон де Лоррейн с прекрасной Мойрой, с ее матерью или с ее сестрами, но она не наложила страшное проклятье на его род, обрекая на сплошные несчастья в любви или на неудачи в междоусобных войнах. Однако она заколдовала его охотничьи угодья. И дичь, которая там беззаботно резвилась, обратилась из обычных зверей в людей. Что до самого Симона — свои пророческие слова ему на ухо она шепнула, явившись туманным видением, когда он лично воззвал к ней, лежа при смерти после битвы при Аскалоне. И эти слова остались строго между ними, и загадка о них витала в воздухе над Замком и его окрестностями. Затем пять веков колдунья, поселившаяся в местечке Анси и заработавшая себе славу великой безбожницы и великой целительницы, с внимательной усмешкой следила, как сменялись лица и имена детей, внуков, правнуков и еще более далеких потомков Симона. И каждый мужчина в его роду рождался краше предыдущего, но каждый не мог полностью устроить свою судьбу, умирая почти сразу вслед за тем, как у него появлялся законный наследник. Пока не родился Гаспард, чей отец Леон прожил, воспитывая отпрыска в лучших рыцарских традициях, еще целых двадцать лет.
Что же произошло после кончины герцога Леона де Лоррейна? Или что-то необыкновенное происходило еще тогда, когда он жил и здравствовал?
То, что видел только Каро и чему не придавал значение. Потому что сам бы зачарован. Потому что двойственное волшебство натуры казалось ему простым и естественным. Потому что он спокойно принял черного хищника, гонявшегося за ним. Потому что своим особым нежнейшим отношением невольно разбивал если не само колдовство Мойры, то пускал по ветру весь смысл, который она вкладывала в метаморфозу, на которую обрекла потомка своего соблазнителя и обидчика, сводил на нет ее наказание.
И она вернулась — да, именно она — вернулась! Умерев для всех в своей старой оболочке в Анси и возродившись, как она надеялась, в полном великолепии своего сильного и пытливого ума в теле девочки Клодии. Зачем? Чтобы уничтожить запретную связь, возникшую между охотником и его возлюбленной дичью, чтоб положить конец сердечному восторгу и счастью и ввергнуть де Лоррейнов обратно в пучину напророченного ею несчастья.
К сожалению, колдовской ритуал, который Мойра сотворила для своей хитроумной гибели и последующего возрождения, был слишком сложным и опасным. Переходя из тела в тело, она рисковала потерять часть той невесомой эссенции, что составляла ее душу, ее память, ее самость. А потеряв — никогда не узнать о потере, не смочь вспомнить об утраченном. Возможно, что землей и небесами все же правил некий справедливый и милосердный бог, ибо так и случилось: старая Мойра в теле маленькой Клодии умерла, не прижившись, оставив крохи своих знаний, умений и желаний, жалкую тень мщения, которого она так жаждала. Таким образом, дерзкая девчонка понимала, кем или чем она одержима, но не понимала — почему, не отыскала в перевернутой вверх дном и отравленной чужими воспоминаниями памяти настоящую причину. Ее безумно тянуло к Гаспарду, наследнику Симона, но она никогда бы не ответила, за что именно полюбила его.
В миг, когда последние неясности развеивались, а трудные вопросы заканчивались, стертые с языка мнимых свидетелей, Клодия все еще стояла над беззащитным оленем-оборотнем, а молот в ее руках описывал дугу, тяжело опускаясь на почерневшие хрустальные рога.
Миг — и Замок от подвала до самой высокой зубчатой башни наполнил страшный, продирающий до костей крик. Он оборвался резко, и мертвая тишина, что накрыла следом — показалась еще страшнее. Но не всем домочадцам, рабам и челяди… а одному человеку, что стоял ближе всех, в чьи уши и крик, и тишина влились первыми.
Потому что этот крик, к ее сильнейшей панике и озлоблению, уничтожил злые чары, разрушил дурманящее снадобье, введенное в кровь герцога, и освободил его душу из плена, вырвал из одного тесного закоулка обездвиженного тела.
Охотник закрыл глаза, что почти два месяца, открытыми, смотрели в никуда. Всё его тело дрожало, бессильное, обескровленное — слишком много этой бессмертной крови Клодия отнимала каждый день, незаметно, шприц за шприцем, пробуя насытиться своим проклятьем, своим желанным господином. Но дрожал он недолго, вновь наполняясь силой, которой, казалось, неоткуда было прийти. Но на самом деле — было.
Из разбитых рогов, из хрустальных обломков, рассыпавшихся по бревенчатому полу после сокрушительного удара молотом, вытянулась дымчатая черная субстанция, засверкавшая мириадами мельчайших хрустальных звезд, и ее вместе с тяжелым спертым воздухом втянул Гаспард в тонкие вспыльчивые ноздри. Наконец-то его красные волосы огненным заревом взметнулись над подушкой. Он очнулся от мрака летаргии, пришел в себя из долгого забвения.
— Почему ты ее не казнишь?
Что же произошло после кончины герцога Леона де Лоррейна? Или что-то необыкновенное происходило еще тогда, когда он жил и здравствовал?
То, что видел только Каро и чему не придавал значение. Потому что сам бы зачарован. Потому что двойственное волшебство натуры казалось ему простым и естественным. Потому что он спокойно принял черного хищника, гонявшегося за ним. Потому что своим особым нежнейшим отношением невольно разбивал если не само колдовство Мойры, то пускал по ветру весь смысл, который она вкладывала в метаморфозу, на которую обрекла потомка своего соблазнителя и обидчика, сводил на нет ее наказание.
И она вернулась — да, именно она — вернулась! Умерев для всех в своей старой оболочке в Анси и возродившись, как она надеялась, в полном великолепии своего сильного и пытливого ума в теле девочки Клодии. Зачем? Чтобы уничтожить запретную связь, возникшую между охотником и его возлюбленной дичью, чтоб положить конец сердечному восторгу и счастью и ввергнуть де Лоррейнов обратно в пучину напророченного ею несчастья.
К сожалению, колдовской ритуал, который Мойра сотворила для своей хитроумной гибели и последующего возрождения, был слишком сложным и опасным. Переходя из тела в тело, она рисковала потерять часть той невесомой эссенции, что составляла ее душу, ее память, ее самость. А потеряв — никогда не узнать о потере, не смочь вспомнить об утраченном. Возможно, что землей и небесами все же правил некий справедливый и милосердный бог, ибо так и случилось: старая Мойра в теле маленькой Клодии умерла, не прижившись, оставив крохи своих знаний, умений и желаний, жалкую тень мщения, которого она так жаждала. Таким образом, дерзкая девчонка понимала, кем или чем она одержима, но не понимала — почему, не отыскала в перевернутой вверх дном и отравленной чужими воспоминаниями памяти настоящую причину. Ее безумно тянуло к Гаспарду, наследнику Симона, но она никогда бы не ответила, за что именно полюбила его.
В миг, когда последние неясности развеивались, а трудные вопросы заканчивались, стертые с языка мнимых свидетелей, Клодия все еще стояла над беззащитным оленем-оборотнем, а молот в ее руках описывал дугу, тяжело опускаясь на почерневшие хрустальные рога.
Миг — и Замок от подвала до самой высокой зубчатой башни наполнил страшный, продирающий до костей крик. Он оборвался резко, и мертвая тишина, что накрыла следом — показалась еще страшнее. Но не всем домочадцам, рабам и челяди… а одному человеку, что стоял ближе всех, в чьи уши и крик, и тишина влились первыми.
Потому что этот крик, к ее сильнейшей панике и озлоблению, уничтожил злые чары, разрушил дурманящее снадобье, введенное в кровь герцога, и освободил его душу из плена, вырвал из одного тесного закоулка обездвиженного тела.
Охотник закрыл глаза, что почти два месяца, открытыми, смотрели в никуда. Всё его тело дрожало, бессильное, обескровленное — слишком много этой бессмертной крови Клодия отнимала каждый день, незаметно, шприц за шприцем, пробуя насытиться своим проклятьем, своим желанным господином. Но дрожал он недолго, вновь наполняясь силой, которой, казалось, неоткуда было прийти. Но на самом деле — было.
Из разбитых рогов, из хрустальных обломков, рассыпавшихся по бревенчатому полу после сокрушительного удара молотом, вытянулась дымчатая черная субстанция, засверкавшая мириадами мельчайших хрустальных звезд, и ее вместе с тяжелым спертым воздухом втянул Гаспард в тонкие вспыльчивые ноздри. Наконец-то его красные волосы огненным заревом взметнулись над подушкой. Он очнулся от мрака летаргии, пришел в себя из долгого забвения.
— Почему ты ее не казнишь?
Страница 5 из 7
