Фандом: Ориджиналы. Мальчик-оборотень осмелился пробраться в замок мужчины, который безуспешно охотился за ним много недель. Что за небывалая дерзость? Нельзя так дразнить чужой голод и остаться безнаказанным (и не съеденным). Однако у оборотня появились серьезные причины для беспокойства за жизнь мужчины, так как то, чем они занимались на охоте — невинная забава по сравнению с тем, что для охотника уготовила тайно влюбленная в него женщина, опасная женщина…
Добавить в моё избранное
25 мин, 17 сек 17016
— настойчиво бубнил Каро с набитым ртом, поглощая десерт из мягкого сыра с ягодами. Его рога только начали отрастать, очень медленно, чистые и прозрачные, без дымчатых вкраплений. Правда, не такие, как прежде — не бесцветно хрустальные, а голубоватые. — Ты должен ее казнить. Это предательство, почти как государственная измена. Ну, на уровне не страны, а твоего герцогства. Тоже немаловажно.
Гаспард предпочитал улыбаться и не отвечать, покрывая шею оборотня поцелуями. Каро съел очередную пригоршню черники, слизал сок с фиолетовых пальцев и не думал униматься:
— Она хотя бы в застенке? В твоей подвальной камере пыток? Томится, страдает? Там достаточно сыро, чтоб у нее болели суставы? Кто будет ее судить? Ты ведь высший закон в своих землях? Ты прикажешь отрубить ей голову?
Гаспард горячо водил языком по одному его оголенному плечу, почти не скрывая… чего, собственно, желал бы после трапезы. Они были одни за главным пиршественным столом в тронном зале, но юноша всё равно покраснел и попытался прикрыться.
— Ты меня для разнообразия слушаешь? Она колола тебе сок волчьих ягод и болиголова, выданный хитрым похотливым шарлатаном за чудодейственное колдовское снадобье! Ты мог умереть от этого, то есть любой бы умер, давно в земле покоился бы, это чистый яд, это верная смерть! А ты бессмертен, как… бессмертен по чистой случайности! То есть я не знаю почему, Гаспард, а ведь причина есть, всему есть причина.
— Каро, — прошептал охотник хрипло, снова стягивая с одного плеча обеспокоенного подростка серую тунику и прижимая его всего к себе. — Ты слишком возбуждающе ешь.
— Ну я толком не кушал, пока болел, — хмуро признался Каро, не отрывая взгляда от пылающих глаз герцога. — И вообще мне как-то не до еды было: тебя травил непонятно кто, до состояния живого мертвеца довел, и каждый встреченный тут проходимец врал в лицо, чем он в твоем Замке занимается, то есть должен заниматься, а сам вместо этого безобразно пьянствовал, бездельничал или предавался разврату, — он тяжело вздохнул, принимая еще один обжигающий поцелуй, в опущенный уголок рта. — Тебе следовало бы быть серьезнее. Ты сумасброд, а не правитель. Если бы я знал, кто ты, когда ты за мной охотился…
— То что? Выставил бы меня из лесу улаживать ленные дела и разбираться с крестьянами-бунтовщиками? А сам бы травку на лугу щипал?
— Фу, не люблю я луговую траву, солнцем пережженную. Ну… — оборотень взлохматил себе волосы, задев ненароком шишечки новых рогов, поморщился. — Прости, но такое ощущение, что тебе бессмертие дали, только чтоб ты не убился раньше времени, сиганув в пасть очередной ловушки. А если б я оказался гадом? Тебя одна слабая плюгавая девчонка чуть в могилу не свела, а что если их придет две? То есть… ну пойми же, я хочу сказать: то, что ты жив, не твоя заслуга, а счастливая случайность. А удача не может быть вечно на твоей стороне. Я волнуюсь. Как тебя тут бросать, Гаспард? На день оставлю, утром вернусь — и какой-нибудь новый искатель наживы или пиявка, охочая до изысканной голубой крови, облюбует твой Замок, вотрется в доверие, пользуясь твоим добрым сердцем…
— Значит, не оставляй? — герцог усадил его спиной к себе и жадно зарылся в темную шевелюру. — Ты видишь меня таким открытым и уязвимым теперь, после всего. Но я только с тобой — такой. Безжизненной статуэткой я поднял тебя и не предал ни в чьи руки, боясь, что кто-то навредит тебе больше… чем это уже сделала Клодия. Она причитала в ужасе, быстро растеряв всю злобу, быстро поняв, что не желает никакой мести, что не сделает хуже, чем есть — если я хоть на кончик мизинца ей дорог. И вот так, не выпуская тебя из рук ни на минуту, я занимался расследованием, два дня и две ночи, пока ты не пошевелился, отмерев из статуэтки обратно… в мальчика. Но пока твой дух почивал или витал где-то отдельно от тела, я прошел с инспекцией через весь замок, нашел трупы девушек-плакальщиц — их злой бес, которым одержима Клодия, приносил в жертву, чтобы обеспечить себе молодость и свежесть лица. Так как, похоже, он очень стар, морщинист и уродлив, и это, несмотря ни на что, проступало сквозь данную Господом девичью красоту. Других плакальщиц я отправил домой, горького пьяницу Руже велел прилюдно высечь и разжаловать до свинопаса, а аббат Монтень, предвидя, что я откажусь дальше финансировать пирушки в его монастыре, сам вызвался принести покаяние и сесть на недельный хлеб и воду. Воду с вином, как доложил мне один усердный и исполнительный послушник… так что это вино ему еще сильнее разбавили водой. И еще разок о Клодии — я упомянул о гнездящемся в ней бесе. Он уж пятьсот лет как поселился в ней… и жил не только в ней, не только в ее теле. Мы дважды прошли мимо нее сегодня утром: она подметала двор, ты не узнал ее, за два дня превратившуюся в дряхлую старуху. Ты точно хочешь для нее виселицу или острый топор палача? Ведь такая казнь станет ей легким избавлением, спасением от горя поражения и угрызений совести.
Гаспард предпочитал улыбаться и не отвечать, покрывая шею оборотня поцелуями. Каро съел очередную пригоршню черники, слизал сок с фиолетовых пальцев и не думал униматься:
— Она хотя бы в застенке? В твоей подвальной камере пыток? Томится, страдает? Там достаточно сыро, чтоб у нее болели суставы? Кто будет ее судить? Ты ведь высший закон в своих землях? Ты прикажешь отрубить ей голову?
Гаспард горячо водил языком по одному его оголенному плечу, почти не скрывая… чего, собственно, желал бы после трапезы. Они были одни за главным пиршественным столом в тронном зале, но юноша всё равно покраснел и попытался прикрыться.
— Ты меня для разнообразия слушаешь? Она колола тебе сок волчьих ягод и болиголова, выданный хитрым похотливым шарлатаном за чудодейственное колдовское снадобье! Ты мог умереть от этого, то есть любой бы умер, давно в земле покоился бы, это чистый яд, это верная смерть! А ты бессмертен, как… бессмертен по чистой случайности! То есть я не знаю почему, Гаспард, а ведь причина есть, всему есть причина.
— Каро, — прошептал охотник хрипло, снова стягивая с одного плеча обеспокоенного подростка серую тунику и прижимая его всего к себе. — Ты слишком возбуждающе ешь.
— Ну я толком не кушал, пока болел, — хмуро признался Каро, не отрывая взгляда от пылающих глаз герцога. — И вообще мне как-то не до еды было: тебя травил непонятно кто, до состояния живого мертвеца довел, и каждый встреченный тут проходимец врал в лицо, чем он в твоем Замке занимается, то есть должен заниматься, а сам вместо этого безобразно пьянствовал, бездельничал или предавался разврату, — он тяжело вздохнул, принимая еще один обжигающий поцелуй, в опущенный уголок рта. — Тебе следовало бы быть серьезнее. Ты сумасброд, а не правитель. Если бы я знал, кто ты, когда ты за мной охотился…
— То что? Выставил бы меня из лесу улаживать ленные дела и разбираться с крестьянами-бунтовщиками? А сам бы травку на лугу щипал?
— Фу, не люблю я луговую траву, солнцем пережженную. Ну… — оборотень взлохматил себе волосы, задев ненароком шишечки новых рогов, поморщился. — Прости, но такое ощущение, что тебе бессмертие дали, только чтоб ты не убился раньше времени, сиганув в пасть очередной ловушки. А если б я оказался гадом? Тебя одна слабая плюгавая девчонка чуть в могилу не свела, а что если их придет две? То есть… ну пойми же, я хочу сказать: то, что ты жив, не твоя заслуга, а счастливая случайность. А удача не может быть вечно на твоей стороне. Я волнуюсь. Как тебя тут бросать, Гаспард? На день оставлю, утром вернусь — и какой-нибудь новый искатель наживы или пиявка, охочая до изысканной голубой крови, облюбует твой Замок, вотрется в доверие, пользуясь твоим добрым сердцем…
— Значит, не оставляй? — герцог усадил его спиной к себе и жадно зарылся в темную шевелюру. — Ты видишь меня таким открытым и уязвимым теперь, после всего. Но я только с тобой — такой. Безжизненной статуэткой я поднял тебя и не предал ни в чьи руки, боясь, что кто-то навредит тебе больше… чем это уже сделала Клодия. Она причитала в ужасе, быстро растеряв всю злобу, быстро поняв, что не желает никакой мести, что не сделает хуже, чем есть — если я хоть на кончик мизинца ей дорог. И вот так, не выпуская тебя из рук ни на минуту, я занимался расследованием, два дня и две ночи, пока ты не пошевелился, отмерев из статуэтки обратно… в мальчика. Но пока твой дух почивал или витал где-то отдельно от тела, я прошел с инспекцией через весь замок, нашел трупы девушек-плакальщиц — их злой бес, которым одержима Клодия, приносил в жертву, чтобы обеспечить себе молодость и свежесть лица. Так как, похоже, он очень стар, морщинист и уродлив, и это, несмотря ни на что, проступало сквозь данную Господом девичью красоту. Других плакальщиц я отправил домой, горького пьяницу Руже велел прилюдно высечь и разжаловать до свинопаса, а аббат Монтень, предвидя, что я откажусь дальше финансировать пирушки в его монастыре, сам вызвался принести покаяние и сесть на недельный хлеб и воду. Воду с вином, как доложил мне один усердный и исполнительный послушник… так что это вино ему еще сильнее разбавили водой. И еще разок о Клодии — я упомянул о гнездящемся в ней бесе. Он уж пятьсот лет как поселился в ней… и жил не только в ней, не только в ее теле. Мы дважды прошли мимо нее сегодня утром: она подметала двор, ты не узнал ее, за два дня превратившуюся в дряхлую старуху. Ты точно хочешь для нее виселицу или острый топор палача? Ведь такая казнь станет ей легким избавлением, спасением от горя поражения и угрызений совести.
Страница 6 из 7
