Recovery

Гермиона так и сделала. Не поворачиваясь спиной к Норберте, она отползла на безопасное расстояние, где к ней тут же подбежали Чарли с друзьями. Немного придя в себя, магозоологи разошлись по своим делам, а Чарли категорично заявил Гермионе, что сегодня она никуда не пойдёт и останется ночевать у него. Она не возражала, у неё до сих пор тряслись колени. Они уже почти дошли до главного корпуса, когда Гермиона остановилась.

— Чарли!

— Что?

— Укрылья… Она меня укрыла. Как ты думаешь, опалённые перья могут быть частью зелья?

— Tutae aures… — шёпотом ответил Чарли. — Уши, которым можно доверить тайну. Ты поделилась с Норбертой своей тайной. Господи…

На одежде и особенно волосах Гермионы по-прежнему оставалось ещё много пепла от драконьих крыльев. Чарли, помогая Гермионе собрать ценный компонент зелья, в полном отчаянии сказал:

— Ты хоть понимаешь, что это мог быть твой собственный пепел? Ох…

Гермиона слабо улыбнулась. Осталось разобраться только с ложками.

C.

</center>— И что он только в ней нашёл? — сердито сказала Молли и в сердцах резко взмахнула палочкой, от чего стопка тарелок едва не перелетела через весь стол.

Артур отложил газету и примирительно ответил:

— Ты слишком предвзято к ней относишься. Она, в принципе, неплохая девочка. Я бы спросил, что такая, как она, нашла в нашем сыне?

Молли нависла над Артуром, уперев руки в бока.

— Все вы одинаковые! И ты туда же! Неплохая девочка! Глупая пустоголовая кукла!

— Молли, ну зачем ты так? Флёр вовсе не пустоголовая.

— Артур Уизли! Если ты сейчас не замолчишь, я за себя не отвечаю! Эта вейла спит и видит, как бы сложить у своих ног новых поклонников. Я не хочу, чтобы Билл, как последний болван, женился на этой пустышке!

— Ты ревнуешь… Молли, это выбор Билла. Они любят друг друга. Тебе придётся смириться с тем, что в жизни сына появилась другая женщина, с которой отныне придётся его делить. И это только начало. Дети выросли.

— Да при чём тут ревность? Она мне не нравится! Это ей не то, то — не это.

— Просто у Флёр есть своё мнение, и оно не обязано совпадать с твоим.

— Знаешь, что она мне вчера заявила за завтраком?

— Что?

— Она сказала, что немудрено с такой пищей выглядеть в ширину так же, как в длину.

Артур не удержался и рассмеялся.

— Господи, Молли, ты сейчас похожа на обидчивого подростка.

Молли поджала губы, поставила тарелки в сушилку, потом повернулась к Артуру и совсем не боевым тоном спросила:

— Артур, я толстая?

Артур перестал смеяться. Он подошёл к Молли, отобрал у неё из рук сковородку и обнял.

— Ты самая-самая замечательная.

— Нет, я толстая.

Молли печально похлопала себя по месту, где обычно бывает талия.

— Ну посмотри, на кого я похожа? Флёр права, надо следить за собой. А я совсем распустилась.

Артур обнял Молли ещё крепче.

— Дурочка ты моя. Для меня ты самая красивая и любимая. И потом, какой интерес прижиматься ночью к костям, если об них даже нельзя погреться?

Молли хотела возмутиться, но уловила в глазах Артура лукавых бесят, поэтому прижалась к нему, благодарно уткнувшись в плечо.

В кухню влетела Флёр. Именно влетела, вплыла воздушным облачком.

— Я не вовг'емя? — спросила она и изящно приземлилась на стул.

— Нет, ты как раз вовремя, — ответила Молли. — Сейчас будем завтракать.

Артур смущённо вернулся к своей газете, наблюдая, как Молли крутится возле плиты.

С минуту в кухне стояла напряжённая тишина, затем Молли произнесла, глядя прямо в глаза Флёр.

— Ты бы не могла мне помочь? Ты что-то говорила вчера о лёгком салате, который любят у вас дома. Что для него нужно?

Флёр, удивлённая и радостная, подскочила и принялась помогать Молли, а Артур, усмехнувшись, пошёл наверх, думая о том, что эти женщины, кажется, найдут общий язык.

9. Любовь

Любовь (Сaritas) — долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт.

Гермиона сама не поняла, как умудрилась сдать отчёт. Мысли о зелье, о возможном исцелении от недуга, которого она не видела, но словно чувствовала изнутри, не давали ей ни на чём сосредоточиться. Конечно, она была согласна с Роном, что её поступок в заповеднике — верх безумства.

— Ты хоть понимаешь, что могло случиться? — в который раз сказал Рон в один из вечеров и прижал Гермиону к себе. — А обо мне ты подумала? О родителях?

— Рон, прости, — снова попросила прощения Гермиона. — Но ведь всё закончилось хорошо.