Фандом: Гарри Поттер. Лунный свет лживо искрится в ночи, освещая витиеватые петли кровавых следов. Гермионе нужно пройти по ним, ступив на каждый отпечаток. Она должна понять, кто их оставил и как ей вернуться домой. Гермиона во что бы то ни стало должна сохранить тайну, укрыв её в запутанных петлях лжи.
Добавить в моё избранное
40 мин, 50 сек 5002
Забирая у него и эту упрямую девчонку, всегда все знающую наперёд.
Она посмела родиться с грязной кровью, чтобы искушать его вечно.
Невольно их чуть монотонные раскачивания прекращаются. Левое предплечье Драко охвачено огнём, словно Тёмный лорд призывает к себе всех своих слуг. Должно быть, он разгневан и хочет их всех покарать, будто они не справились, оказались не столь чисты, как ему хотелось. Задирая рукав рубашки, Драко с отвращением смотрит на горящую чёрную метку. Он ненавидит себя за то, что не смог избежать участи раба; ненавидит то, что родился в семье, у которой не было выбора; ненавидит то, что Гермиона видит метку раба на его руке. Невольно он понимает, что теперь они с ней помечены одинаково.
Чистокровный и грязнокровка.
Боль накатывает снова и снова, пока метка не начинает кровить, пока вся она не превращается в один ровный кровавый порез. Драко не понимает, отчего так случилось, но почему-то на душе его становится спокойнее. Гермиона улыбается, стирая кровь с пореза на его руке, смешивая их кровь, соединяя их судьбы.
— Ради этого, — чуть слышно хрипит Гермиона. — Ради того, чтобы у Гарри хватило сил убить Волдеморта.
Больше незачем терпеть боль и, прикрывая глаза, Гермиона откидывается на руках Драко, надеясь утонуть в переливчатом смехе Флер. Она слышит его повсюду, купается в нем, зная, что так рассмешить вейлу мог только Гарри. А это значит, что у него опять что-то не получилось: приготовить завтрак, спеть серенаду, подарить танец, выиграть в карты. Гермиона точно знает, что во всем этом — он мастер, но позволяет себе промахи просто чтобы поднять Флер настроение. Чтобы заполнить дом её переливчатым смехом и подарить немного надежды в сердца его обитателей.
Гермиона немного завидует их любви.
Гермиона слишком любит их.
Гермиона чересчур горда, чтобы отказаться от собственной идеи, какой бы безумной и опасной она не была.
В серебристом мареве топчется лунный телец, вырисовывая долгую дорогу к дому. На его гладком тельце белеют рубцы глубоких шрамов, но он упрямо танцует, греясь в лунных лучах. Он был схвачен мантикорой и был на краю гибели в ужасных когтях, но все же был отпущен на одну из собственных кривоватых петель.
Маленький робкий лунный телец оказался сильнее всех.
Он вывел непревзойдённый узор своей долгой жизни.
Гермиона старается не замечать, что вокруг неё множество звуков: жизнь кипит криками и скрипами, неловкими извинениями и торопливыми окликами. Воздух полон ароматов: пахнет свежим хлебом, корочка которого ещё хрустит, если сжимать его в руках; легко вьётся пряный аромат корицы и ещё что-то горьковатое, оседающее пылью, но сильнее всего пахнут орхидеи. Гермиона даже может представить себе хрупкие белые лепестки цветка. Ей почему-то кажется, что цветами усыпано все вокруг. Будто именно таким способом кто-то пытается огородить её от зла или перебить запах стерильности и горьких лечебных зелий.
— Милая…
Робкое слово повисает в воздухе, оплетая хрупкие лепестки орхидеи и позволяя им переливать его множеством колокольчиков. Гермиона всегда думала, что именно так работает вейловская магия: она не живёт отдельно от мира, а вплетается в него, становясь его нерушимой частью. Одурманенное теплом любовной магии, все вокруг стремится угождать вейле. Гермиона позволяет себе насладиться этой дурманящей связью, старательно отгоняя её от себя. Она не хочет больше погружаться в оцепенение, призывая образ Флер и Гарри, ей хочется покоя.
Её пальцы чуть сжимают, аккуратно, будто она разбитая фарфоровая кукла и каждое прикосновение к ней способно разрушить старинный шедевр. Гермиона не знает, является ли все то, что она слышит и чувствует, явью и не хочет этого узнавать. Ей нравится приторный запас орхидей, которых слишком много и которых она всегда почему-то соотносила с Драко Малфоем — он был в её мыслях таким же обманчиво прекрасным и избалованным. Ей хочется почувствовать запах простых ромашек, таких же чудных, как и Рон, но она не может уловить ничего больше. Лишь орхидеи, полынь и корица. Чуть грубоватые, шершавые пальцы ведут по её руке от пальцев к кисти, к предплечью, которое должно нещадно болеть, но она не чувствует этого, наконец, понимая, кто пытается её пробудить.
Больничный потолок безукоризненно ровный: в нем нет трещинок, плетущих свою паутину, и выбоинок. Он блестит стерильной чистотой, такой, какую можно создать только благодаря магии, и Гермиона выдыхает, поняв, что это и есть явь — она больше не в темной каменной клетке. Ей больше не нужно бороться за жизнь.
— Хэй…
— Милая…
Голоса сплетаются, и сердце Гермионы заходится: Флер и Гарри сидят на её кровати. На их лицах следы недавней битвы: правая сторона гарриного лица покрыта густой жёлтой мазью, он подслеповато жмурится, должно быть, из-за мази ему не удалось надеть очки.
Она посмела родиться с грязной кровью, чтобы искушать его вечно.
Невольно их чуть монотонные раскачивания прекращаются. Левое предплечье Драко охвачено огнём, словно Тёмный лорд призывает к себе всех своих слуг. Должно быть, он разгневан и хочет их всех покарать, будто они не справились, оказались не столь чисты, как ему хотелось. Задирая рукав рубашки, Драко с отвращением смотрит на горящую чёрную метку. Он ненавидит себя за то, что не смог избежать участи раба; ненавидит то, что родился в семье, у которой не было выбора; ненавидит то, что Гермиона видит метку раба на его руке. Невольно он понимает, что теперь они с ней помечены одинаково.
Чистокровный и грязнокровка.
Боль накатывает снова и снова, пока метка не начинает кровить, пока вся она не превращается в один ровный кровавый порез. Драко не понимает, отчего так случилось, но почему-то на душе его становится спокойнее. Гермиона улыбается, стирая кровь с пореза на его руке, смешивая их кровь, соединяя их судьбы.
— Ради этого, — чуть слышно хрипит Гермиона. — Ради того, чтобы у Гарри хватило сил убить Волдеморта.
Больше незачем терпеть боль и, прикрывая глаза, Гермиона откидывается на руках Драко, надеясь утонуть в переливчатом смехе Флер. Она слышит его повсюду, купается в нем, зная, что так рассмешить вейлу мог только Гарри. А это значит, что у него опять что-то не получилось: приготовить завтрак, спеть серенаду, подарить танец, выиграть в карты. Гермиона точно знает, что во всем этом — он мастер, но позволяет себе промахи просто чтобы поднять Флер настроение. Чтобы заполнить дом её переливчатым смехом и подарить немного надежды в сердца его обитателей.
Гермиона немного завидует их любви.
Гермиона слишком любит их.
Гермиона чересчур горда, чтобы отказаться от собственной идеи, какой бы безумной и опасной она не была.
В серебристом мареве топчется лунный телец, вырисовывая долгую дорогу к дому. На его гладком тельце белеют рубцы глубоких шрамов, но он упрямо танцует, греясь в лунных лучах. Он был схвачен мантикорой и был на краю гибели в ужасных когтях, но все же был отпущен на одну из собственных кривоватых петель.
Маленький робкий лунный телец оказался сильнее всех.
Он вывел непревзойдённый узор своей долгой жизни.
Гермиона старается не замечать, что вокруг неё множество звуков: жизнь кипит криками и скрипами, неловкими извинениями и торопливыми окликами. Воздух полон ароматов: пахнет свежим хлебом, корочка которого ещё хрустит, если сжимать его в руках; легко вьётся пряный аромат корицы и ещё что-то горьковатое, оседающее пылью, но сильнее всего пахнут орхидеи. Гермиона даже может представить себе хрупкие белые лепестки цветка. Ей почему-то кажется, что цветами усыпано все вокруг. Будто именно таким способом кто-то пытается огородить её от зла или перебить запах стерильности и горьких лечебных зелий.
— Милая…
Робкое слово повисает в воздухе, оплетая хрупкие лепестки орхидеи и позволяя им переливать его множеством колокольчиков. Гермиона всегда думала, что именно так работает вейловская магия: она не живёт отдельно от мира, а вплетается в него, становясь его нерушимой частью. Одурманенное теплом любовной магии, все вокруг стремится угождать вейле. Гермиона позволяет себе насладиться этой дурманящей связью, старательно отгоняя её от себя. Она не хочет больше погружаться в оцепенение, призывая образ Флер и Гарри, ей хочется покоя.
Её пальцы чуть сжимают, аккуратно, будто она разбитая фарфоровая кукла и каждое прикосновение к ней способно разрушить старинный шедевр. Гермиона не знает, является ли все то, что она слышит и чувствует, явью и не хочет этого узнавать. Ей нравится приторный запас орхидей, которых слишком много и которых она всегда почему-то соотносила с Драко Малфоем — он был в её мыслях таким же обманчиво прекрасным и избалованным. Ей хочется почувствовать запах простых ромашек, таких же чудных, как и Рон, но она не может уловить ничего больше. Лишь орхидеи, полынь и корица. Чуть грубоватые, шершавые пальцы ведут по её руке от пальцев к кисти, к предплечью, которое должно нещадно болеть, но она не чувствует этого, наконец, понимая, кто пытается её пробудить.
Больничный потолок безукоризненно ровный: в нем нет трещинок, плетущих свою паутину, и выбоинок. Он блестит стерильной чистотой, такой, какую можно создать только благодаря магии, и Гермиона выдыхает, поняв, что это и есть явь — она больше не в темной каменной клетке. Ей больше не нужно бороться за жизнь.
— Хэй…
— Милая…
Голоса сплетаются, и сердце Гермионы заходится: Флер и Гарри сидят на её кровати. На их лицах следы недавней битвы: правая сторона гарриного лица покрыта густой жёлтой мазью, он подслеповато жмурится, должно быть, из-за мази ему не удалось надеть очки.
Страница 9 из 12
