Фандом: Гарри Поттер. Война закончилась, а жертвы войны остались. У некоторых из них есть родственники. Некоторым родственникам все еще не все равно.
Добавить в моё избранное
23 мин, 55 сек 909
Сейчас она в Мунго, я надеюсь, ей смогут помочь.
В тот день Ханна так и не смогла себя заставить узнать, что значит это «пострадала». Она помогала организовывать похороны, готовила угощение для тех, кто после похорон заходил выразить соболезнования, ни минуты не сидела на месте, лишь бы не думать о том, что именно пришлось пережить Энни, которой было всего-то полтора года. Потому что это было ужасно, чудовищно — и чудовищно несправедливо. С детьми не должно случаться ничего такого. Вообще ни с кем не должно случаться ничего такого. Особенно с Энни. Ей казалось, стоит ей точно узнать, что произошло, и это неопределенное «пострадала» обретет форму и станет окончательно реальным, почти таким же реальным и страшным, как мама в гробу.
Спустя три дня после похорон Ханна уехала в Шармбатон, доучиваться там, потому что отец боялся отпускать ее в Хогвартс. Ханна не понимала, чего можно бояться, если все страшное уже случилось, и случилось не в Хогвартсе, а дома, но не стала спорить, просто поехала, училась, старалась адаптироваться, держаться, регулярно писать письма домой, не очень много плакать, обязательно спрашивать «как там Энни», получать дежурный ответ «без изменений». Спустя пару месяцев она узнала, что «пострадала» на самом деле означало многократно примененное Круцио, в результате которого от веселой смышленой девочки, которая уже вовсю училась говорить, осталась телесная оболочка без единого проблеска сознания. И в Мунго она, скорее всего, останется навсегда. После этого ее на три дня освободили от уроков, потому что теперь спрятаться от мыслей об Энни у нее не получалось. Она, в целом, была спокойна и адекватна, просто периодически начинала рыдать — сама не знала, то ли от жалости, то ли от сопереживания, то ли от злости. Потом это прошло. Ну, скажем так, почти прошло. Просто она научилась сдерживаться при свидетелях, доносить все свои слезы до кровати, задергивать нежно-голубой полог, навешивать заглушающее и реветь только тогда, не раньше.
В летние каникулы Ханна вернулась домой. К этому времени она оправилась, подтянула успеваемость, прилично сдала экзамены и завела приятельниц в новой школе. Предполагалось, что в сентябре она снова поедет в Шармбатон, но к власти пришел Пий Толстоватый, за которым на самом деле стоял Тот-Кого-Нельзя-Называть, и Ханне пришлось отправиться в Хогвартс. Впрочем, она, в отличие от отца, совершенно не жалела об этом. В августе они сходили в Мунго, навестили Энни. Ханна всматривалась в ее безразличное лицо и думала, что если только узнает, кто приходил к ним, убьет. Просто убьет, за маму и Энни. За всё. А в Хогвартсе приблизиться к Упивающимся Смертью и что-то узнать было гораздо проще, чем дома или, тем более, в Шармбатоне.
Сейчас смешно вспоминать, до чего наивной она тогда была. Разумеется, за год она так и не узнала, кто именно приходил к ней домой. Ко времени Битвы за Хогвартс это стало уже почти не важно, важными были другие вещи: выжить, сохранить себя, сохранить других, никого не подставить. Сделать так, чтобы совершенно чокнутый Лонгботтом не лез на рожон лишний раз. И чтобы ни одна упиванская рожа не нашла Выручай-Комнату. И… много чего еще. Воспоминание об Энни, сидящей в Больнице имени Святого Мунго в одной из палат в отделении недугов от заклятий, не то чтобы потускнело, но отошло на второй план. Слишком много всего происходило вокруг, чтобы все время думать еще и об этом.
А потом, вскоре после Победы, она пришла навестить Энни. Сиделка кормила Энни кашей, а Энни строила рожи и хихикала. От каши она отмахивалась. Потом она встретилась глазами с Ханной и с интересом уставилась на нее. Вскочила с кровати, подбежала к Ханне, взяла ее за руку и повела по коридору, к лестнице.
Они прошли половину коридора, когда их догнала сиделка, успокоила заклинанием Энни и увела ее, разом обмякшую, обратно в палату. Потом она выговаривала Ханне, что нельзя нарушать режим, и надо было дождаться конца кормления, и если ей так хочется погулять с девочкой, пусть приходит и гуляет с утра, как раз меньше придется зелий на нее тратить.
— Такие повреждения действительно необратимы, — говорил ей потом лимонно-желтый целитель, чьего имени она так и не запомнила. — Однако девочка все еще растет, и мозг ее тоже растет и развивается. Она никогда не сможет догнать сверстников в развитии, более того, скажу честно, вряд ли она сможет когда-либо понимать речь, а уж на то, что она начнет говорить, и рассчитывать не стоит. Но, в отличие от взрослых больных, она прогрессирует. Да вы сами наверняка видели, у нее уже совершенно живой взгляд. Иногда в ее деятельности наблюдаются элементы ролевой игры. И временами с ней можно общаться, если использовать жесты. Она не понимает, что ей говорят, но она умная девочка, она многое достраивает по контексту.
— Но почему я об этом узнаю только сейчас? — разозлилась Ханна.
Целитель пожал плечами.
В тот день Ханна так и не смогла себя заставить узнать, что значит это «пострадала». Она помогала организовывать похороны, готовила угощение для тех, кто после похорон заходил выразить соболезнования, ни минуты не сидела на месте, лишь бы не думать о том, что именно пришлось пережить Энни, которой было всего-то полтора года. Потому что это было ужасно, чудовищно — и чудовищно несправедливо. С детьми не должно случаться ничего такого. Вообще ни с кем не должно случаться ничего такого. Особенно с Энни. Ей казалось, стоит ей точно узнать, что произошло, и это неопределенное «пострадала» обретет форму и станет окончательно реальным, почти таким же реальным и страшным, как мама в гробу.
Спустя три дня после похорон Ханна уехала в Шармбатон, доучиваться там, потому что отец боялся отпускать ее в Хогвартс. Ханна не понимала, чего можно бояться, если все страшное уже случилось, и случилось не в Хогвартсе, а дома, но не стала спорить, просто поехала, училась, старалась адаптироваться, держаться, регулярно писать письма домой, не очень много плакать, обязательно спрашивать «как там Энни», получать дежурный ответ «без изменений». Спустя пару месяцев она узнала, что «пострадала» на самом деле означало многократно примененное Круцио, в результате которого от веселой смышленой девочки, которая уже вовсю училась говорить, осталась телесная оболочка без единого проблеска сознания. И в Мунго она, скорее всего, останется навсегда. После этого ее на три дня освободили от уроков, потому что теперь спрятаться от мыслей об Энни у нее не получалось. Она, в целом, была спокойна и адекватна, просто периодически начинала рыдать — сама не знала, то ли от жалости, то ли от сопереживания, то ли от злости. Потом это прошло. Ну, скажем так, почти прошло. Просто она научилась сдерживаться при свидетелях, доносить все свои слезы до кровати, задергивать нежно-голубой полог, навешивать заглушающее и реветь только тогда, не раньше.
В летние каникулы Ханна вернулась домой. К этому времени она оправилась, подтянула успеваемость, прилично сдала экзамены и завела приятельниц в новой школе. Предполагалось, что в сентябре она снова поедет в Шармбатон, но к власти пришел Пий Толстоватый, за которым на самом деле стоял Тот-Кого-Нельзя-Называть, и Ханне пришлось отправиться в Хогвартс. Впрочем, она, в отличие от отца, совершенно не жалела об этом. В августе они сходили в Мунго, навестили Энни. Ханна всматривалась в ее безразличное лицо и думала, что если только узнает, кто приходил к ним, убьет. Просто убьет, за маму и Энни. За всё. А в Хогвартсе приблизиться к Упивающимся Смертью и что-то узнать было гораздо проще, чем дома или, тем более, в Шармбатоне.
Сейчас смешно вспоминать, до чего наивной она тогда была. Разумеется, за год она так и не узнала, кто именно приходил к ней домой. Ко времени Битвы за Хогвартс это стало уже почти не важно, важными были другие вещи: выжить, сохранить себя, сохранить других, никого не подставить. Сделать так, чтобы совершенно чокнутый Лонгботтом не лез на рожон лишний раз. И чтобы ни одна упиванская рожа не нашла Выручай-Комнату. И… много чего еще. Воспоминание об Энни, сидящей в Больнице имени Святого Мунго в одной из палат в отделении недугов от заклятий, не то чтобы потускнело, но отошло на второй план. Слишком много всего происходило вокруг, чтобы все время думать еще и об этом.
А потом, вскоре после Победы, она пришла навестить Энни. Сиделка кормила Энни кашей, а Энни строила рожи и хихикала. От каши она отмахивалась. Потом она встретилась глазами с Ханной и с интересом уставилась на нее. Вскочила с кровати, подбежала к Ханне, взяла ее за руку и повела по коридору, к лестнице.
Они прошли половину коридора, когда их догнала сиделка, успокоила заклинанием Энни и увела ее, разом обмякшую, обратно в палату. Потом она выговаривала Ханне, что нельзя нарушать режим, и надо было дождаться конца кормления, и если ей так хочется погулять с девочкой, пусть приходит и гуляет с утра, как раз меньше придется зелий на нее тратить.
— Такие повреждения действительно необратимы, — говорил ей потом лимонно-желтый целитель, чьего имени она так и не запомнила. — Однако девочка все еще растет, и мозг ее тоже растет и развивается. Она никогда не сможет догнать сверстников в развитии, более того, скажу честно, вряд ли она сможет когда-либо понимать речь, а уж на то, что она начнет говорить, и рассчитывать не стоит. Но, в отличие от взрослых больных, она прогрессирует. Да вы сами наверняка видели, у нее уже совершенно живой взгляд. Иногда в ее деятельности наблюдаются элементы ролевой игры. И временами с ней можно общаться, если использовать жесты. Она не понимает, что ей говорят, но она умная девочка, она многое достраивает по контексту.
— Но почему я об этом узнаю только сейчас? — разозлилась Ханна.
Целитель пожал плечами.
Страница 2 из 7
