Шафран

— Я говорил мистеру Эбботу, что домашняя обстановка была бы лучше для девочки, там у нее был бы шанс хоть как-то развиваться, плюс внимание, забота, эмоциональная привязанность… она ведь все время рвется играть, ходить по коридорам, заходить в другие палаты… нам приходится поить ее совершенно лишними успокоительными, потому что мы не можем выделить персонал для того, чтобы присматривать за ней одной. Они, в принципе, не наносят ей вреда, но если бы она могла спокойно передвигаться и исследовать окружающее пространство, думаю, было бы куда лучше.

Успокоительные не наносят ей вреда. А полтора года сидеть в этой палате и выходить на воздух раз в день на полчаса — тоже не наносит вреда?

— Я говорил мистеру Эбботу, — повторил целитель. — Он сказал, у вас нет условий, чтобы ее забрать, что смотреть за ней некому.

— Теперь у нас есть условия, — сказала Ханна и договорилась, что завтра Энни выпишут. Перед уходом она зашла к Энни. Она сидела одна, но вопреки рассказу целителя, никуда не рвалась и не бежала. Заметив Ханну, она скользнула по ней взглядом — и только. Ханна взяла ее на руки, Энни свернулась у нее на коленях, поджав ноги и вцепившись руками в ее рукава. Они сидели так долго, Энни успела раз пятнадцать сменить позу, ощупать все пуговицы на платье Ханны, потрогать ее волосы, попытаться пожевать край мании и даже задремать. Потом кто-то заглянул в палату и сказал, что часы посещения закончились.

— Я завтра вернусь, Энни. И заберу тебя отсюда. Ты будешь жить в доме, со мной и с папой, у нас там сад, игрушки, ты сможешь гулять. Я пирог испеку, яблочный, хочешь?

Энни смотрела на нее и сонно моргала, не отпуская ее рукав. Ханна переложила ее на кровать и аккуратно отцепила ее руки. Энни вздохнула, обняла подушку и заснула. Ханна вышла из палаты, аккуратно прикрыла за собой дверь и только тогда разревелась — сама не зная отчего.

Отец был против. Он считал, что в Мунго Энни обеспечат квалифицированный уход.

— Ей не уход нужен, ей нужна любовь и забота. Нормальная жизнь, или хоть какая-то! Возможность не сидеть целый день, уставившись в стенку. У нее там даже игрушек нет, ни единой! — напирала Ханна.

— Да ей нет никакой разницы, куда смотреть, она все равно ничего не понимает, она не понимает речь, зачем забирать ее из привычного места, она не сможет здесь адаптироваться! Ханна, ты увидела ее только один раз, а я — каждую неделю. Я лучше тебя знаю, какая она сейчас. Я не понимаю, чего ты хочешь этим добиться.

— А я не понимаю, как ты мог каждую неделю видеть ее и при этом так и не забрать оттуда!

Ханна добилась своего, отец приехал с ней в Мунго и подписал нужные бумаги.

— Но учти, это твоя ответственность, — сказал он так, будто хотел сказать что-то вроде «это на твоей совести».

— Да, я к этому готова, — сказала Ханна.

Но она ошибалась. Она не была готова к такому. К этому просто нельзя было быть готовой.

Когда Ханна входит в дом, она обнаруживает, что Энни проснулась и вовсю обдирает красивые перламутровые бутоны с жемчужной лозы.

— Энни проснулась! — радостно восклицает Ханна. — Доброе утро, Энни! Сейчас мы с тобой пойдем умываться, потом ты переоденешься, и мы будем завтракать и пить чай.

— Чай, — с энтузиазмом соглашается Энни.

— Сначала — умываться, — повторяет Ханна и машет рукой в сторону ванной комнаты. — Потом завтрак и чай.

Ну, положим, к этому она привыкла быстро. К тому, что говорить надо короткими предложениями, что нужно все время активно, но понятно жестикулировать, что должны быть ключевые, запоминающиеся слова, которые Энни сможет выделять из ее речи и, может быть, даже запомнить. На то, чтобы отработать эту систему общения, ушло всего несколько месяцев. Гораздо сложнее было привыкнуть к откатам. К тому, что она постоянно обретает надежду и постоянно обманывается. К тому, что сегодня Энни может запомнить новое слово, завтра забыть его. К тому, что в один день она может внимательно слушать, что ей говорят, пытаться понять и действительно понимать, угадывать смысл чужой речи, а в другой день вообще никого не слышать, смотреть в себя и не замечать ничего вокруг. Энни не становилось хуже, вовсе нет, она просто возвращалась к тому, с чего начинала, снова и снова.

Когда Энни в первый раз повторила за Ханной какие-то слова, когда в первый раз повернулась на звук собственного имени, Ханна подумала, что теперь-то все наладится, не может не наладиться! Энни поправится, и все станет почти как раньше. Только без мамы. Она готова была прыгать от восторга, да что там, она и прыгала, и Энни прыгала вместе с ней, видно, ей показалось, что это весело. А через пару дней Энни перестала реагировать на свое имя, перестала повторять за Ханной, вообще перестала обращать внимание на людей. Ходила по дому, залезала в шкафы, разбила пару посудин на кухне, построила башню из кастрюль, потом обрушила ее, и все это молча и так, будто вокруг нее вообще никого нет.