Шафран

Отец сказал: «Я же говорил». В Мунго на осмотре сказали: «Мы предупреждали». Энни сказала: «Пока», — спустя три дня после осмотра. И Ханна снова готова была прыгать, но на этот раз уже воздержалась. А через пару недель Энни снова будто бы перестала понимать, зачем нужно это слово и зачем вообще нужны слова. Прошло примерно полгода, прежде чем Ханна осознала, что «как раньше», скорее всего, не будет вообще никогда. Даже «почти как раньше». Даже очень приблизительно. Понадобилось еще несколько месяцев, чтобы она заметила очевидное: прогресс все-таки есть.

Пусть Энни многое забывала, но спустя восемь месяцев после возвращения из Мунго она уверенно говорила «привет» и«пока» — если, конечно, не была в прострации; она могла показать пальцем, где Ханна, где Энни и где папа, запомнила названия некоторых (самых любимых) продуктов и конфет и без колебаний и с удовольствием повторяла за Ханной разные слова.

— Ты посмотри, я же помню, раньше она вообще ничего не говорила. И меня игнорировала, и в глаза никому не смотрела, кроме тебя. А сейчас — да это же просто чудо, как она изменилась! — выговаривала Ханне как-то зашедшая в гости Сьюзан Боунс. Сьюзи часто ее навещала, она классная подруга, никогда своих не бросит. — Ты просто не замечаешь, как она меняется, потому что ты все время с ней. Но я-то вижу! Вы с ней делаете невозможное, вы такие молодцы!

Ханна рада была делать невозможное, но она куда лучше Сьюзи и лучше всех остальных понимала, сколько еще невозможного им предстоит совершить. Пока друзья радовались за нее и Энни, Ханна просто вычеркивала из многосотенного списка вещей, которым надо научиться, еще один пункт и готовилась вписать его обратно в случае, если в памяти Энни этот навык почему-то не удержится.

Она не то чтобы привыкла, она — словечко из лексикона мамы — адаптировалась. Научилась жить так, словно бы вот так и надо, так и должно быть, это и есть жизнь. Ничего удивительного, ничего особенно страшного. Да, ее младшая сестра не разговаривает, и что с того? Зато она веселая, хохотушка, активная, физически здоровая, ей есть где гулять, есть с чем и с кем играть, она не заперта в четырех стенах. Зато она моментально запоминает дорогу куда угодно, с первого взгляда видит, если в комнате что-то переставили, и легко обходит половину стандартных запирающих чар.

Последнее, правда, вовсе не является плюсом в глазах Ханны. Запирающие чары она установила после того, как Энни залезла в шкаф с семейными артефактами и схватилась за греющий кубок. Ханна вошла, когда это уже случилось, и те несколько секунд, которые ей потребовались, чтобы добежать от порога комнаты до шкафа и Энни, смотрела, как руки ее краснеют от ожога, а Энни как ни в чем не бывало продолжает держать кубок.

Так выяснилось, что она почти не чувствует боли. Что она понимает слово нельзя, но не считает нужным слушаться. Что она не боится наказания. И вообще ничего не боится.

Пока Ханна покрывала руки Энни противоожоговой мазью, разрываясь между ненужным порывом пожалеть и бессмысленным желанием отругать, отец сказал: «Так больше продолжаться не может». Осмысленного выхода, впрочем, не предложил. Не считать же «вернуть в Мунго» выходом. В Мунго сказали:«А что вы хотели, конечно, у нее теперь очень высокий болевой порог». Через пару недель отцу предложили работу на континенте. Ханна совсем не удивилась, когда он согласился.

Иногда Ханне снится, что она ходит на свидания или просто гуляет с подружками. Что у нее есть масса времени, аж до самого вечера, отец велел быть дома в десять. В таких снах у нее нет никакой сестры. Просыпается она с легким чувством вины от того, что во сне была счастлива. В жизни у нее так не получается: ей не с кем оставить Энни. С ней никто не справляется. Никто не понимает, чего она хочет, и как ей объяснять, чтобы она понимала, и каким тоном говорить, чтобы слушала. Ханна уже привыкла считать себя незаменимой, хоть и отдает себе отчет в том, что это наверняка не так. Тем не менее, свиданий нет, а друзья — почти весь Хаффлпафф вместе и попеременно — чаще приходят к ней домой, потому что ходить с Энни в людные места очень тяжело: она перевозбуждается, хочет зайти в каждую лавку, купить там что-нибудь с прилавка и громко рыдает в случае отказа, а отказывать приходится: денег-то не так много… в общем, принимать гостей дома гораздо проще. Хотя иногда очень, очень хочется выйти куда-нибудь и отдохнуть от… да от всего.

В один из дней, начавшихся с таких снов, в гости к Ханне пришел незваный Невилл Лонгботтом. Долго мялся и мямлил что-то невразумительное, будто это не он меньше года назад ни перед кем не отступал и никого не боялся. «Впрочем, — одернула себя Ханна, — он же не сражаться со мной пришел. Это перед врагами он ничего не боялся, а тут просто жизнь».

Когда ей наконец удалось его разговорить (Энни за это время трижды залезала к нему на колени, дважды попыталась отобрать волшебную палочку и единожды залезла на шкаф, откуда была извлечена Левиосой), оказалось, что он зашел, чтобы посмотреть на Энни.