Шафран

— Я хочу попробовать забрать родителей домой, — сказал он. — Если ты можешь, то может быть, я тоже смогу… Может быть, так им будет лучше?

Ханна вздохнула. В его голосе она услышала что-то очень знакомое. Что-то очень похожее на ту девочку, которая притащилась в Мунго за сестрой и сказала: «Да, я готова».

— Невилл, скажи честно: ты думаешь, что им будет лучше жить дома, или надеешься, что дома у них начнется улучшение? Не забывай, наш с Энни случай уникальный. Ей становится лучше только потому что она растет. У твоих родителей, к сожалению, нет такой возможности.

— Но ведь я могу надеяться! — запальчиво возразил Невилл.

— Можешь. Надеяться ты, конечно, можешь. Но… ты ведь пришел посмотреть на Энни? Вот и посмотри. Она развивается. У нее улучшение. Но улучшение — это не то же самое, что здоровье. Это просто чуть лучше, чем классические последствия Круциатуса, и все, — Ханна, не оборачиваясь, поймала за руку Энни, которая во время ее тирады пыталась стащить нож со стола.

Невилл криво усмехнулся.

— Да уж, я вижу. Ты… у тебя здорово получается за ней следить. Я бы так не смог. Но ведь мои родители менее… подвижны. Мы можем справиться. Если я найму сиделку…

Ханна вдруг почувствовала себя очень уставшей и ужасно, до тошноты взрослой. Невилл старше ее и пережил чуть ли не больше, чем она. Они оба теряли близких, воевали, видели вблизи пытки и сражения, но сейчас, глядя на его энтузиазм и его надежду, она чувствовала себя так, будто была старше раза в два.

«Кому ты сейчас доказываешь, что можешь справиться? Мне или себе?» — очень хотела спросить она, но не спросила. Вместо этого кивала сочувственно, делилась опытом и подливала чай, а между делом рассматривала его мантию. Хорошую такую, новую и дорогую мантию. В школе Невилл казался умеренно равнодушным к одежде. Неужели сам такую заказал — или бабушка постаралась? И цвет — красивый такой цвет, золотистый, как шафраном подкрашенный. Когда-то, говорят, одежда, подкрашенная шафраном, была предметом роскоши — таковым, впрочем, и осталась. Да и без ассоциаций с цветом очевидно, что это дорогая одежда. Ханна знает, сколько стоит такая ткань: когда она ходила заказывать зимнюю мантию на Энни, та вцепилась в такой же рулон, только розовый. Мадам Малкин растрогалась и отдала Энни ненужные обрезки той ткани — длинные ленты и мелкие клочки. Энни была счастлива.

Пока Невилл излагал, что думают обо всем этом бабушка, лечащий врач и почему-то профессор Макгонагалл, Ханна пыталась перевести стоимость его мантии в месяцы их с Энни безбедной жизни. Или в оплату няни. Или…

«Когда я успела стать такой зацикленной на деньгах?»

Наверное, это случилось тогда, когда в ее дом вот так же неожиданно, как Невилл, вошла Гермиона Грейнджер и выложила на стол последовательно несколько квадратиков бумаги — визиток, как оказалось.

— Это нейропсихолог, это психоневролог, это логопед. Ты ведь умеешь пользоваться телефоном?

— Я же полукровка! — возмутилась Ханна.

— А, да, точно. Позвони, запишись на прием, может быть, они возьмутся. Вряд ли тут могут помочь магловские лекарства, а вот некоторые другие методики — вполне возможно.

Ханна позвонила, и они взялись. Отец написал: «Под твою ответственность». В Мунго сказали: «вреда не будет, попробуйте, только не пейте никаких препаратов без консультации с нами». Логопед сказала: «Уберите ее отсюда и покажите психиатру». Психоневролог сказала: «У меня есть знакомый логопед, который работает с такими детьми». Ханна не стала уточнять, с какими именно «такими». Психоневролог спросила: «Как вы справляетесь?» и Ханна чуть не расплакалась прямо на приеме. Новый логопед сказал«мы попробуем». И они попробовали.

Через неделю Ханна научилась ловить вскакивающую заскучавшую на занятии Энни прямо в прыжке. Через две она уже знала много умных и новых слов и делала с Энни дома всякие дурацкие упражнения. Через месяц оказалось, что Энни нравится учиться. Через два месяца стало окончательно понятно, что денег, присылаемых отцом, и компенсации от министерства не хватает на трех специалистов. Да и хозяйка из нее паршивая. Тогда Ханна и стала искать способ подработать. До того, как ей это удалось, она продала почти все свои украшения — не семейные, личные, из тех, что дарили иногда на праздники. Только кольцо оставила, мамин подарок. Сьюзи потом страшно орала на нее, когда случайно узнала, говорила, мол, не могла, что ли, у нас попросить? Мы же друзья, мы друг друга не бросаем!

Не могла, значит. Сама не знает, почему, но не могла.

Тогда же, наверное, она окончательно зациклилась на деньгах.

Невилл приходил еще трижды, рассказывал, как устроил комнату родителей, какие проблемы возникли при переезде, как их решили, радовался, что теперь может постоянно к ним заходить, каждый день, и уверял, что они в домашней обстановке стали какими-то более спокойными.