Фандом: Гарри Поттер. Стоило ему войти в аудиторию, цепляя носами своих нелепых ботинок пол, словно птенец, ковыляющий на неустойчивых ногах, и Альбус на мгновенье прикрывал глаза, чтобы не ослепнуть. Один из многих студентов — один из сотен, каждый день сталкивающихся с ним в коридорах университета, но другой, отличающийся от остальных: скованный, зажатый, то и дело дергающий правым плечом и прижимающий к нему голову — расцветал, стоило его соседке присесть рядом. И солнце, запутавшись в его отросшей смешной челке, казалось, сияло ярче.
Добавить в моё избранное
22 мин, 59 сек 1804
Vi Ch-e». Верить в лучшее, Альбус? Никогда более. Нет в людях лучшего, если даже в таких милых мальчиках, покупающих к чаю сладости, одно сплошное гнилье.
Альбус вспоминает детство, когда брат, увидев пар, идущий от бадьи с водой, выплеснул ее содержимое на Альбуса. А вода, выстывшая за сентябрьскую ночь, оказалась ледяной.
Кто он, Ньютон Скамандер? Талантливый ученый? Наивный дурачок? Еще один любитель загребать жар чужими руками? Тогда отчего он так трясется, ведь уже почти не было этих приступов — они появились после неудачной прогулки. Или с появлением мисс Лестрейндж?
Альбус всегда считал, что знает цену, которую придется заплатить за свои слабости, и она для него неподъемна. Кажется, теперь он может прикинуть полную стоимость, без учета поправки Лабушера, без двух лет каторжных работ только за прикосновение, чертова «грубая непристойность» — судья трактует это по своему усмотрению. Две пущенные под откос жизни — этого слишком много за две ладони, скользящие дюйм за дюймом навстречу друг к другу по покрытой темным лаком столешнице. Его — узкая, тонкокостная — оказывается смелее и касается кончиками пальцев левого мизинца Ньюта. Ты поймал его, Альбус. Шах.
Притянуть его к себе, вдохнуть запах — свежесть, молодость. Властным жестом — будто имеешь на это право, будто весь этот спектакль доброволен, — отвести пряди волос, падающие на лоб. Глаза закрыты. Дрожь. Испарина. Капли на виске — стереть осторожно. Замереть. Провести языком по сомкнутой линии губ. Отстраниться. Мат, Ньют Скамандер. Детский позорный мат.
Кровь ударяет в виски, тяжелеет в паху — Геллерт, пожалуй позавидовал бы твоей выдержке. Ты смог удержать себя на краю, смог не переступить черту — а так хотелось смять этот беспомощный рот, искусать его, изранить — и целовать до боли, до умопомрачения. Показать, каково это, когда играешь с огнем, когда противник твой еле балансирует на грани, за которой тьма и болезненная вседозволенность. Ты смог, Альбус.
Мягкая борода, не щетина — не оставит никаких следов на лице. Бледнее его только серые листы исписанной бумаги. Дрожь, прежде не очень заметная, скручивает судорогами. Слишком странная реакция на возбуждение, Альбус, не находишь ли? Даже для такого, как Ньютон Скамандер. Дыши, глубже дыши — иначе тебя сейчас вывернет. Ты знаешь, Альбус. Ты это пережил. Вы оба себе противны — просто он еще не знает, что ты тоже.
— С вами все в порядке, Ньют? — Побольше участия, Альбус. Дрожь усиливается.
Не отвечает. Дыши, мальчик. Как далеко ты готов был зайти ради этих несчастных бумажек? До конца? Немыслимо. Невозможно.
Омерзительно.
— Ньют? — Альбус не успевает, не хватает какой-то доли секунды, чтобы подхватить его. Он поверил тебе, подумал, что вот прямо сейчас ты принудишь его к близости — а у него руки связаны. Кто рассказал ему? Как много знают о тебе люди, подославшие, нет, фактически подложившие мальчишку в твою холодную постель? Лежит на полу ничком, волосы растрепались, рукав лабораторного халата надорван, нитки торчат. Сломанная кукла.
Жалкое зрелище. И ты, ты тоже жалок, Альбус. Еще, пожалуй, больше, чем мальчишка. Доставай нашатырь, есть тут у них, в лаборатории, аптечка? Спектакль окончен. Занавес.
Резкий запах нашатыря приводит его в чувство. Взгляд этот — потухший, безжизненный. Мечется от окна к окну, не задерживается надолго. Наверное, не нужно было переносить его на диван, но проклятая жалостливость. С него довольно и той несчастной пародии на поцелуй и пусть благодарит бога, что ему не довелось пережить тот же позор, что и Альбусу.
— Я не сделаю вам ничего дурного, мистер Скамандер, — глухо говорит Альбус, разливая чай. — И не сделал. Глупо было бы на это рассчитывать, вы не находите?
— Сэр, я…
— Неважно. Все уже неважно. — Вздыхает, трет виски. — Вы хоть понимали, на что шли? Или ваш брат забыл упомянуть о наказании? Или вы столь увлечены вашими существами, что не слышали ни слова об Оскаре Уайльде и том фарсе, в который превратился его судебный процесс, черт бы вас побрал? Вам мало было исключения, захотелось на каторгу? Что молчите вы, Ньют, неужели вы настолько наивны?
Запускает руки в волосы, теребит их нервно. Дерганый весь, нервный, худой — смотреть страшно. То-то ты и не смотришь, Альбус. Боишься губы облизнуть лишний раз, чтобы не наткнуться на приторную сладость — чертова лавка, чертов Доджсон, сжечь бы их обоих.
— Вы мне не поверите, — шепчет Ньют. — Не станете слушать. Прогоните меня с позором — так будет для всех лучше, никто не пострадает.
Альбус вскакивает, сжимает кулаки, повышает голос:
— Так объяснитесь!
— Я… Я попытаюсь, — шепчет он, с благодарностью принимая чашку. Зубы выбивают дробь о тонкий фарфор. — Но позже. Скажите, сэр, вы были в лаборатории? Это очень важно!
Альбус, никогда прилюдно не употреблявший крепких словечек, выругался сквозь зубы и бросается в лабораторию.
Альбус вспоминает детство, когда брат, увидев пар, идущий от бадьи с водой, выплеснул ее содержимое на Альбуса. А вода, выстывшая за сентябрьскую ночь, оказалась ледяной.
Кто он, Ньютон Скамандер? Талантливый ученый? Наивный дурачок? Еще один любитель загребать жар чужими руками? Тогда отчего он так трясется, ведь уже почти не было этих приступов — они появились после неудачной прогулки. Или с появлением мисс Лестрейндж?
Альбус всегда считал, что знает цену, которую придется заплатить за свои слабости, и она для него неподъемна. Кажется, теперь он может прикинуть полную стоимость, без учета поправки Лабушера, без двух лет каторжных работ только за прикосновение, чертова «грубая непристойность» — судья трактует это по своему усмотрению. Две пущенные под откос жизни — этого слишком много за две ладони, скользящие дюйм за дюймом навстречу друг к другу по покрытой темным лаком столешнице. Его — узкая, тонкокостная — оказывается смелее и касается кончиками пальцев левого мизинца Ньюта. Ты поймал его, Альбус. Шах.
Притянуть его к себе, вдохнуть запах — свежесть, молодость. Властным жестом — будто имеешь на это право, будто весь этот спектакль доброволен, — отвести пряди волос, падающие на лоб. Глаза закрыты. Дрожь. Испарина. Капли на виске — стереть осторожно. Замереть. Провести языком по сомкнутой линии губ. Отстраниться. Мат, Ньют Скамандер. Детский позорный мат.
Кровь ударяет в виски, тяжелеет в паху — Геллерт, пожалуй позавидовал бы твоей выдержке. Ты смог удержать себя на краю, смог не переступить черту — а так хотелось смять этот беспомощный рот, искусать его, изранить — и целовать до боли, до умопомрачения. Показать, каково это, когда играешь с огнем, когда противник твой еле балансирует на грани, за которой тьма и болезненная вседозволенность. Ты смог, Альбус.
Мягкая борода, не щетина — не оставит никаких следов на лице. Бледнее его только серые листы исписанной бумаги. Дрожь, прежде не очень заметная, скручивает судорогами. Слишком странная реакция на возбуждение, Альбус, не находишь ли? Даже для такого, как Ньютон Скамандер. Дыши, глубже дыши — иначе тебя сейчас вывернет. Ты знаешь, Альбус. Ты это пережил. Вы оба себе противны — просто он еще не знает, что ты тоже.
— С вами все в порядке, Ньют? — Побольше участия, Альбус. Дрожь усиливается.
Не отвечает. Дыши, мальчик. Как далеко ты готов был зайти ради этих несчастных бумажек? До конца? Немыслимо. Невозможно.
Омерзительно.
— Ньют? — Альбус не успевает, не хватает какой-то доли секунды, чтобы подхватить его. Он поверил тебе, подумал, что вот прямо сейчас ты принудишь его к близости — а у него руки связаны. Кто рассказал ему? Как много знают о тебе люди, подославшие, нет, фактически подложившие мальчишку в твою холодную постель? Лежит на полу ничком, волосы растрепались, рукав лабораторного халата надорван, нитки торчат. Сломанная кукла.
Жалкое зрелище. И ты, ты тоже жалок, Альбус. Еще, пожалуй, больше, чем мальчишка. Доставай нашатырь, есть тут у них, в лаборатории, аптечка? Спектакль окончен. Занавес.
Резкий запах нашатыря приводит его в чувство. Взгляд этот — потухший, безжизненный. Мечется от окна к окну, не задерживается надолго. Наверное, не нужно было переносить его на диван, но проклятая жалостливость. С него довольно и той несчастной пародии на поцелуй и пусть благодарит бога, что ему не довелось пережить тот же позор, что и Альбусу.
— Я не сделаю вам ничего дурного, мистер Скамандер, — глухо говорит Альбус, разливая чай. — И не сделал. Глупо было бы на это рассчитывать, вы не находите?
— Сэр, я…
— Неважно. Все уже неважно. — Вздыхает, трет виски. — Вы хоть понимали, на что шли? Или ваш брат забыл упомянуть о наказании? Или вы столь увлечены вашими существами, что не слышали ни слова об Оскаре Уайльде и том фарсе, в который превратился его судебный процесс, черт бы вас побрал? Вам мало было исключения, захотелось на каторгу? Что молчите вы, Ньют, неужели вы настолько наивны?
Запускает руки в волосы, теребит их нервно. Дерганый весь, нервный, худой — смотреть страшно. То-то ты и не смотришь, Альбус. Боишься губы облизнуть лишний раз, чтобы не наткнуться на приторную сладость — чертова лавка, чертов Доджсон, сжечь бы их обоих.
— Вы мне не поверите, — шепчет Ньют. — Не станете слушать. Прогоните меня с позором — так будет для всех лучше, никто не пострадает.
Альбус вскакивает, сжимает кулаки, повышает голос:
— Так объяснитесь!
— Я… Я попытаюсь, — шепчет он, с благодарностью принимая чашку. Зубы выбивают дробь о тонкий фарфор. — Но позже. Скажите, сэр, вы были в лаборатории? Это очень важно!
Альбус, никогда прилюдно не употреблявший крепких словечек, выругался сквозь зубы и бросается в лабораторию.
Страница 3 из 7
