Пари

— Тебя волнуют приличия, Майкрофт, — произнёс он негромко. — Понимаю. Смею тебя уверить, что нас с Уотсоном они волнуют не меньше. Ты можешь быть спокоен: подробности нашей частной жизни никогда не станут достоянием гласности. Как ты справедливо заметил вначале, мне уже не пятнадцать лет. Но только в пятнадцать можно быть таким наивным, чтобы совершенно доверять любимому брату. И надеяться, что его чувства перевесят предрассудки.

По лицу Майкрофта скользнула тень. Я с каким-то болезненным удовлетворением убедился, что он не так бесстрастен, как хотел бы казаться, и похоже, слова Шерлока его задели. Этот человек, действительно, любил брата, пусть и странной, поистине извращенной любовью собственника.

— Предрассудки? — повторил он холодно. — Мои чувства были достаточно сильны, чтобы… — он бросил на меня короткий взгляд и заставил себя замолчать. Все же он явно не был склонен включать меня в число доверенных лиц…

— Чтобы не рассказывать нашим родителям, — закончил его мысль Шерлок. — Уотсон в курсе.

— Вот как…

Майкрофт второй раз за разговор соизволил посмотреть на меня.

— Вот кого я совершенно не понимаю, так это вас, доктор. Вместо того, чтобы удержать Шерлока от очередного срыва, пусть даже оперируя чувствами к нему, которые, я уверен, вы питаете, вы поддались соблазну сами. И в какое время!

— Майкрофт! — Холмс не повышал голоса: оба брата обладали способностью привлекать внимание собеседника, говоря ровным тоном.

— Я не нуждаюсь в вашем понимании, сэр, — я постарался смягчить свой тон, напомнив себе, что старший брат моего дорогого друга, оплот британской империи и вроде бы правая рука Её Величества и все же заслуживает какого-то уважения. — Единственный, кто здесь когда-либо желал вашего внимания и нуждался в нём, как я понимаю, так его и не получил.

Майкрофт вскинул брови.

— О! Зато теперь, я вижу, у него этого в достатке, — сказал он с таким выражением, что я невольно подумал: а уж не ревнует ли он?

Он тяжело поднялся с кресла. Шерлок поднялся следом. Я остался сидеть. С Майкрофтом мы обменялись холодными кивками. Впрочем, стоило им выйти из комнаты, я поднялся, помешал угли в камине, наполнил наши бокалы и остался стоять, держась на спинку кресла, стараясь не прислушиваться к голосам в прихожей.

Это было не так-то просто: братья перешли на повышенные тона. И до меня вдруг донеслась фраза, сказанная моим другом: «Это не любовь». Он что-то добавил ещё, уже тише. Спустя пару минут хлопнула входная дверь.

Я опустился в кресло, уставился в огонь. Я готов был смотреть куда угодно и на что угодно, на очередной глаз в моем стакане воды, восковую копию Холмса или даже Морана, будь у нас такая, даже на очередную жертву Потрошителя, лишь бы не столкнуться взглядом с моим другом. «Это не любовь»… А что же это? Неужели Холмс считал, что я просто пожалел его? Или он таким способом пытался восполнить пустоту, образовавшуюся в моей жизни после смерти Мэри? А, может, такое положение вещей просто удобно? Я много лет был ему надёжным другом и соседом, я не предам, мы теперь с точки зрения закона связаны общим преступлением. Господи, что за мысли лезут мне в голову?

Я слышал, как открылась дверь, и в гостиную вошёл Холмс. Он опустился в соседнее кресло, и я решился взглянуть в его сторону. Что бы я ни думал минуту назад, моё сердце дрогнуло, как только я увидел, какой у Холмса измученный вид, как будто короткий визит брата выпил из него все силы.

— Не надо так расстраиваться, мой дорогой, — промолвил я, тронув Холмса за руку.

— Что вы, Уотсон, я уже привык. Но Майкрофт безобразно себя вёл по отношению к вам.

— Не скажу, чтобы его выпады меня так уж задели, — я улыбнулся.

— Тогда задело что-то ещё? — спросил Холмс, пристально посмотрев на меня.

Хорошо, что он не мог, по своему обыкновению, восстановить ход моих мыслей.

— Его отношение к вам, мой друг, — я был предельно честен. Просто недоговаривал. Я допускал, что мои выводы могут быть ошибочны, но боялся задать вопрос и с горечью убедиться в своей нежеланной правоте.

— Что вы, мой дорогой, он меня любит, — ответил Холмс с лёгким сарказмом. — Вот только об этом при уходе сказал. О том, что любит…

Я с трудом сдержал себя, чтобы не заорать что-нибудь ликующе-мальчишеское. Значит, фраза Холмса была ответом на слова брата?

— И что вы ему ответили? — спросил я, пытаясь сохранить просто заинтересованное выражение лица.

— Ответил, что это не любовь, потому что любовь может принять очень многое.

Я откинулся на спинку кресла. Мне казалось, я слышу грохот камня, который упал с моих плеч, нет, даже с моего сердца.

Тут Холмс вдруг с улыбкой наклонился в мою сторону и неожиданно поцеловал мне руку.

— Вижу, что у вас отлегло от сердца.