След Цербера

Я только молча покивал. Говорить об этой женщине мне не хотелось, хотя я сочувствовал ей от всего сердца.

Первая часть седьмой симфонии стала всего лишь фоном для моих невесёлых размышлений, и потому прозвучала она как-то фальшиво, неискренне. В паузе я посмотрел на Холмса. Он сидел с равнодушным выражением на лице. Первые же звуки второй части заставили меня вздрогнуть. Мне показалось, что за сердце мне зацепился стальной крюк и кто-то невидимый потянул его. Я совсем забыл об этой мелодии — тягучей, тоскливой.

— Уотсон, — послышался шёпот.

Я бросил взгляд на друга и еле удержался, чтобы не вскочить с места. Моё кресло было с краю, у прохода. Я помог Холмсу подняться, стараясь не привлекать чужого внимания, и вывел его в коридор. Между дверей в ложи я нашёл стул, усадил моего друга, ослабил ему галстук и расстегнул воротничок.

К нам спешил молоденький билетёр.

— Джентльмену плохо?

— Да. Принесите воды и пошлите кого-нибудь вызвать кэб.

— Может, поискать врача, сэр?

— Я сам врач. Поспешите.

Из-за ближайшей двери доносились тихие и тревожные призывы валторн. На лбу Холмса выступила испарина.

— Ужасная музыка, — пробормотал он. — Она меня душит.

Билетёр оказался умницей. Он не ограничился стаканом, а принёс ещё и маленький графин. Я смочил платок и освежил Холмсу лицо, потом напоил его.

— Кэб сейчас будет, сэр.

— Спасибо, — кивнул я парнишке.

Он поставил графин возле стула и резво побежал к лестнице.

— Скоро поедем домой, — успокаивал я Холмса, но мне самому хотелось выпить пару глотков — от переживаний пересохло в горле.

В зале звучало уже что-то другое и казалось абсолютной какофонией, бессмысленным набором нот. Пока в коридоре никого не было, Холмс держал меня за руку. Он явно испугался. Ему случалось получать раны, падать в обмороки от изнеможения, но такое с ним случилось в первый раз. Музыка душит. Нетрудно догадаться, откуда появилось такое ужасное ощущение. Я мягко высвободил руку и взялся за его запястье, с тревогой отмечая небольшую аритмию.

Парнишка-билетёр вернулся с известием, что кэб на месте. Я вручил ему наши номерки и отправил в гардероб — больше за тем, чтобы он не крутился под ногами и не видел слабости моего друга. Спускаясь по лестнице, Холмс держался за перила, и движения его были выверенными и осторожными.

Я не забыл вознаградить нашего помощника щедрыми чаевыми. Как только мы оказались в кэбе, мой бедный друг снял цилиндр и без сил привалился к моему плечу.

— Со стороны поглядеть, так я подвожу своего загулявшего приятеля, — неловко пошутил я, похлопав его по колену.

— Ваш приятель не загулял, а, боюсь, догулялся, — усмехнулся Холмс.

— Уже Парк-лейн, — сказал я. — Скоро мы будем дома.

Миссис Хадсон была встревожена нашим скорым возвращением — после концерта мы обычно отправлялись ужинать и появлялись на Бейкер-стрит поздно, когда она уже спала. Всё-таки наша хозяйка — святая и в высшей степени разумная женщина. Она сразу поняла, что Холмсу нездоровится, и только спросила, не нужна ли её помощь. Услышав отрицательный ответ, она тут же оставила нас в покое. Впрочем, я знал, что в случае необходимости могу к ней обратиться, и в ближайшие часы она спать не ляжет.

Пока мы поднимались по лестнице, я поддерживал Холмса, обнимая за талию; он не протестовал. На площадке перед гостиной он решительно мотнул головой и направился в мою, а точнее в нашу спальню. Там я помог ему раздеться — вначале до пояса — и долго внимательно выслушивал сердечные тоны. Наконец мои опасения немного рассеялись.

— Я схожу за вашей сорочкой, — сказал я, убирая стетоскоп в футляр.

— Не надо.

— Мой дорогой, — мягко упрекнул я, — не сейчас же думать о таких вещах?

— Я не хочу надевать сорочку, — возразил Холмс упрямо, расстёгивая пуговицы на гульфике. Он посмотрел на меня. — Я просто хочу обнять вас, Джон. Я соскучился.

Поцеловав его в висок, что означало капитуляцию, я начал раздеваться, думая, что проблема не в Холмсе вовсе, а во мне. Я тоже соскучился, но чувствовал себя, в отличие от моего любимого упрямца, прекрасно.

Впрочем, когда я обнял его под одеялом, то мои желания уступили место жалости и нежности к нему. Бедняга, он так похудел за прошедшие недели. Мы лежали посередине кровати, я тихонько поглаживал его кончиками пальцев по спине, ерошил ему волосы на затылке. Веки его тяжелели, он засыпал.

Я уже сам задрёмывал, когда он застонал во сне — и это стало финальным аккордом моих сегодняшних переживаний. Какие уж тут желания, господи боже, и какой тут покой. Я лежал тихо и смирно, боясь пошевелиться, хотя всё во мне изнывало от стремления обнять Холмса покрепче. Глядя на тёмное пятно ковра, я слушал, как тикают часы, и временами мне казалось, что звук их слишком громкий и может потревожить спящего.