Форель разбивает лёд

Меня часто спрашивают: «Во что ты играл, в куклы или машинки? А когда ты понял, что тебе нравятся мальчики? В детском саду дергал других мальчишек за волосы?» А мне и рассказать-то интересного нечего. Играл в машинки и догонялки, был обычным пацаном. С девочками только легче было найти общий язык, чем с мальчишками, но это же не показатель. Тема«нравится/не нравится» для меня долгое время была табу. Не влюблялся и не интересовался этим. Если бы меня попросили охарактеризовать период с восьми до пятнадцати одним словом, я бы назвал его — отчужденность.

— От мира, от людей?

— От самого себя в первую очередь. Когда я вспоминаю то время, то мне самому сложно понять, что творилось у меня внутри. Будто смотришь со стороны на красивую картинку, но не можешь разобрать, что же нарисовано. Вроде счастливый жизнерадостный ребенок, но внутри-то никому не видная червоточинка. Не было близких друзей, я не чувствовал особой привязанности к матери. Психолог в школе как-то попросил меня нарисовать «свою семью»: я нарисовал себя и свой любимый кактус, мне его мама подарила за первую пятерку в школе. Вот и весь мой мирок тогда.

Мне непривычно видеть солнечного Сашу таким: задумчивым и как будто даже посеревшим. Тонкие пальцы выводят на столешнице причудливый ритм, он над чем-то раздумывает. Я молча любуюсь им и жду продолжения.

— Развод — это не только стресс для ребенка. Это первый опыт нелюбви. Вселенная будто шепчет тебе: «Мама с папой не любят друг друга! Они не любят тебя! Мир тебя не любит!», и ты вроде ещё и не понимаешь суть, но проникаешься, настраиваешься на эту волну. Ты вот веришь в Бога?

— Хм, периодически. Скажем так: я верю в его существование, но не всегда согласна с его действиями. Называю это верующим атеизмом. Причем здесь Бог?

— Когда я сейчас размышляю о детстве, то, наверное, главным показателем моего равнодушия к себе и миру был как раз абсолютный атеизм. Для ребенка естественно верить. В Деда Мороза, в супергероев, в добро и свет. Если семья верующая, то и Бог для ребенка эдакий супергерой, тянуться к которому легко и приятно. Но я не ощущал никакого трепета, заходя в церковь, да и Бог был для меня пустым местом. Уже в подростковом возрасте равнодушие переросло в неприятие и даже отвращение, но это уже совсем другая история.

— Развод, равнодушие, отчуждение. Как это все повлияло на тебя в настоящем? Какой багаж тащишь из детства?

— А, я понял подоплеку этого вопроса, — усмехается Сашка и делает глоток. — Если бы не развод, какова была бы моя ориентация?

— И это тоже, — киваю я. — Ты меня раскусил.

— Не знаю, честно говоря. Мне ясно лишь одно: мы живем во времена, когда обесценивать любовь модно, и это не делает только ленивый. Я ведь не один такой несчастный, нас множество. Этой болезнью мучились наши родители, зачастую она переходит к нам по наследству. Посмотри вокруг, много ли ты видишь счастливых гетеросексуальных пар?

— Я понимаю, о чем ты говоришь, часто сама об этом думаю.

— Поэтому крики о том, что однополая любовь безобразна и противоестественна, кажутся мне смешными. Безобразно — это разводы, измены, лицемерие, вранье, эгоизм. Пошлость и наглость. Все это делает любовь бессмысленной вне сексуальных предпочтений.

На этом моменте Саша так эмоционально взмахивает рукой, что рушит деревянную башенку, и она, грохоча на все кафе, рассыпается по столу и полу. Официантка, как и пожилая дама по соседству, недовольно смотрит на нас, а мы смеемся и восстанавливаем строение из руин.

— Это все от избытка пафоса, — отмечаю я. — Что делать-то при таком раскладе? Как жить дальше?

— Жить и учиться, — просто отвечает Сашка. — Жизнь не спрашивает: гностик, агностик, натурал ты или голубой. Она абсолютно толерантна в своей нетолерантности, и кто бы ты ни был, она учит тебя и все.

— И как же она научила тебя?

— О, эта страшная банальщина! — ухмыляется парень. — Я влюбился.

Второй удар: ненависть

— Как сейчас помню! Десятый класс, первая четверть, урок литературы.

— Вот так вот прямо взял и влюбился?

— Нет, получил первое оскорбление.

У Сашки в глазах прыгают чертенята, я, конечно же, удивляюсь.

— Ты почему-то не спрашиваешь, гнобили ли меня в школе. Приходится рассказывать тебе самому: было такое. Вот как раз в десятом классе. Я никогда не выставляла напоказ свою особость: хотя, разумеется, уже в десятом-то классе мне было понятно, что девчонки явно не моя страсть. Но многое и так выделялось: я был аккуратнее, спокойнее, не то чтобы женственнее, но не такой грубый, как другие мальчишки, мне всегда нравилось следить за модой. Был популярен у девушек и особо не ценил это внимание, что вызывало зависть. Вот так я однажды совершенно случайно увел девушку у… Я назову его N. До сих пор мурашки по коже от его имени.

Саша вздыхает, я аккуратно вытаскиваю блок из башенки.